— Да, был человек, — сказал он, — занимающий влиятельнейшее кресло, который мог себе позволить представить такую ситуацию. Его грех (позволено ли будет так выразиться?) заключался не в том, что он судил строго или жестко. Его грех был в том, что он начал считать себя непогрешимым, что не может сделать ошибки, осуждая деяния людей. Но он мог сделать ошибку, и он ее сделал. Этот человек, чтобы спасти свою дочь, решил совершить убийство. Но он был юристом. Он видел перед собой убийц больше, чем линий на руке. Он видел убийц умных, убийц глупых, убийц трусливых и убийц дерзких. И он знал, что такой вещи, как безукоризненное преступление, не существует. Он знал, что убийц предает не проницательность полиции или несовершенство их замыслов. Попадаются убийцы в силу случайности: есть десятки ранее не предусмотренных возможностей, которые могут встретиться на каждом шагу. Кто-то выглянет из окна. Кто-то заметит золотой зуб или запомнит мелодию песенки. Так что этот человек знал, что самое лучшее преступление — самое простое: то есть то, которое предоставляет минимум возможностей и полиции, и случаю. Раздобыть револьвер из источника, который никак не может привести к вам. Подстеречь жертву в таком месте, где вас никто не увидит. Застрелить его и уйти. Вас могут подозревать. Вам могут задавать неприятные вопросы. Но доказать ничего не удастся. Итак, данный человек, Хорас Айртон, предложил Энтони Мореллу по прибрежной дороге прийти к нему домой и уточнил, когда приходить. На следующий день он уехал в Лондон, похитил заряженный револьвер из источника, о котором мы можем догадываться, и вернулся в свое бунгало. Едва только минуло восемь часов, он натянул перчатки, положил револьвер в карман и вышел из дому. Он двинулся по тропке с задней стороны дома, что тянулась через луг. Куда? Конечно, к Лаверс-Лейн. Там пролегала единственная дорога, что, отходя от основной трассы, соединяла эти места и Тауниш. Рядом с ней находился высокий берег, в тени которого он, скрытый от посторонних взглядов, мог дождаться появления жертвы. Их встреча была неизбежной. Морелл появился примерно в восемнадцать минут девятого. Хорас Айртон не стал тратить ни времени, ни лишних слов. Он вышел на прогалину и вытащил из кармана револьвер. При свете уличного фонаря Морелл узнал его и все понял. Он повернулся и кинулся бежать через дорогу, к песчаной обочине. Хорас Айртон выстрелил в него. Морелл сделал еще несколько шагов и упал. Убийца подошел к нему, лежащему на краю песчаной обочины, бросил рядом с ним револьвер и спокойно удалился тем же путем, каким пришел. Но тем временем дала о себе знать та самая старая избитая возможность — появление непредусмотренного свидетеля. Этим вечером Констанс Айртон решила навестить отца. В ее машине кончилось горючее. Она добралась до бунгало, но никого в нем не обнаружила. Внезапно она вспомнила, что сегодня суббота; отец должен быть в Лондоне. Она решила пройти пешком небольшое расстояние до Тауниша и сесть там на автобус. И тут она увидела, что произошло. Когда Констанс увидела уходящего отца, то (как я думаю) она впала в паническое состояние. Она не могла и не хотела подойти к Мореллу, который, как она считала, заслужил то, что ему досталось. У нее подгибались ноги. Она, как всегда, нуждалась в помощи. Вспомнив о таксофоне, она кинулась к нему и попыталась дозвониться до Таунтона. И поэтому она не видела дальнейшего развития событий, которые превратили всю эту историю в сущий кошмар.
Доктор Фелл сделал паузу.
Судья Айртон сидел совершенно неподвижно, сложив руки на животе и прислушиваясь к завыванию ветра за окнами.
— Так что же она не увидела? — осведомился он.
— Что Морелл не был мертв, — сказал доктор Фелл.
Судья Айртон закрыл глаза. Лицо его исказилось спазмой, но это была судорога осознания того, что произошло. Открыв глаза, он сказал:
— Вы хотите меня убедить, что человек с пулей в голове не скончался на месте?
— Разве я не предупреждал вас, что правда будет невероятна? — с подчеркнутой серьезностью осведомился доктор Фелл. — Разве я не говорил, что в нее никто не поверит? — Тон голоса у него изменился. — Конечно, такие ситуации давно стали общим местом в судебной медицине. Джон Уилкс Бут, убийца президента Линкольна, получив точно такое же ранение, еще какое-то время ходил и разговаривал, лишь после чего скончался. Гросс приводит историю человека, который, загнав себе в голову стальной штырь длиной в четыре с половиной дюйма, впоследствии даже оправился. Тейлор сообщает о нескольких таких случаях; с медицинской точки зрения, наиболее интересен из них…
— С меня хватит и ваших познаний, которыми вы обладаете.
— Морелл, — просто сказал доктор Фелл, — не скончался на месте. Да, по сути, он уже являлся мертвецом, но он еще этого не знал. В тот момент он был полон неукротимой жажды жизни. Как змея.
— Ага!