В прошлый раз мчаться в ночи с выключенными фарами было безумно страшно. Но сейчас, несмотря на приближающийся конец, страх меня не тревожит. Вряд ли Суон ошиблась в своих предсказаниях – а значит, очень и очень скоро наш мир перестанет существовать.
Так какая разница, если мы разобьемся на пару минут раньше?
Эмили все пытается удержать автомобиль на дороге, а я наклоняюсь поближе к радио и прислушиваюсь.
Из него льется музыка – такая тихая, что я поначалу едва ее слышу. Но звук нарастает, и вскоре сквозь шум помех получается различить слова песни. Той самой, которой не должно существовать: «Were You Blind That Day» «Стального Дэна».
Ну разумеется.
Я включаю звук погромче и еще успеваю подумать: каковы шансы, что по радио будет играть именно эта песня? Но тут Эмили вдруг подается вперед.
– Ты это видишь?
Я смотрю на дорогу – и вижу плотную тьму. Она движется нам навстречу, но разглядеть детали все равно не получается.
В этот раз Эмили не сворачивает и не включает фары.
Мы мчимся вперед.
Незатихающая тряска становится нестерпимой, и тьма снаружи и внутри машины меняется, становится какой-то другой – или, скорее, мир вокруг становится каким-то другим. Густеет само пространство, заполняющая его атмосфера наполняется влагой. Мы словно въехали в другой мир.
А потом раздается крик Эмили, и машину переполняет чудовищный металлический гул, словно миллион ос бьется о жестяную крышу. Он разрывается у меня в ушах громом, и тогда…
Все вокруг исчезает.
Я парю.
В нос бьет знакомый солоновато-маслянистый запах мокрой шерсти и перьев. Несмотря на царящее спокойствие, я чувствую окружающую меня плотную тьму. Мы словно оказались в эпицентре бури – мир больше не содрогается, но и дороги под колесами автомобиля я не чувствую.
Мы медленно скользим в темноте, и постепенно солоновато-маслянистый запах сменяется другим.
Он мне знаком, но узнаю я его не сразу.
Пахнет фруктовыми духами – точно такими же многие годы назад пахло в пикапе.
А мгновение спустя я понимаю, что парю в промежуточной зоне, но она не такая хаотичная, какой была раньше.
Прохладная патока темноты осталась прежней, и бесконечные потоки все так же проносятся мимо, но в этот раз я контролирую ситуацию. Сосредоточившись, я различаю цвета и очертания потоков, а когда закрываю глаза – чувствую их притяжение, но могу им управлять.
В этот раз я не хватаюсь ни за мать, ни за Хлою.
Я сжимаю ладонь Эмили, и ее сила помогает держаться. Сила ее желания – и любви.
Я понимаю: пришла пора выбирать.
Сосредоточив все внимание на потоках, я ощущаю в теле знакомый глубокий гул, но в этот раз где-то далеко во тьме виднеется далекое пятнышко света.
И я понимаю, чего оно ждет.
Сжав ладонь Эмили, я вновь тянусь вниз, в бесконечную тьму.
Выбор сделан.
Очистив разум, я усилием воли приближаю далекий свет.
Постепенно пятнышко сменяется вспышкой, затем светящимся вихрем, который несется навстречу, прорезая тьму, ускоряясь, пульсируя, гудя и обжигая, и вдруг…
Я сижу у матери на коленях в чужом доме, заполненном нашими вещами, и…
Бегу по бескрайнему полю, перепрыгивая через черный колодец, и…
В полном одиночестве жду Пассажира в Гарвардском выездном кинотеатре, и…
На чьей-то кухне смеюсь с отцом, дожившим до старости, и…
Сижу в пикапе с Энни и Эмили Коннорс…
Левую сторону тела начинает покалывать. Свет надвигается на меня, но не успевает накрыть с головой – кто-то тянет меня, схватив за свободную руку.
Я оборачиваюсь, чтобы узнать, кто это…
Но свет окутывает меня, и все растворяется в ослепляющей вспышке. Тело растягивает, скручивает, как пустую холодную оболочку.
А потом свет пропадает, и меня душит тьма.
Не получается ни вздохнуть, ни пошевелиться. Меня словно заперли в камере сенсорной депривации, заполненной черным жидким цементом.
А потом я вновь оказываюсь в машине с Эмили.
На дороге перед нами стоит искривленная серая тень, которая разорвала Фокусника на части.
Она раскачивается вперед и назад, окутанная завитками темного дыма.
Эмили закрывает глаза, стискивая мою ладонь.
Из горла вырывается крик – и я вдруг становлюсь черной дырой, засасывающей все сущее.
Пылающее ядро мира заходится воплем и взрывается ослепительной вспышкой жидкого пламени и тьмы.
А затем наступает абсолютное ничто.
Я просыпаюсь в просторной кровати. Рядом никого нет.
Сквозь декоративные окна с освинцованными решеточками льется солнечный свет.
Я лежу в спальне загородного дома. За окном виднеется густая хвойная роща – значит, я все еще где-то на северо-западном побережье. В глубине дома играет музыка.
«Third World Man» «Стального Дэна».
Выбравшись из кровати, я иду искать источник звука.
Он доносится из кухни. Там кто-то есть – и, судя по всему, занят готовкой. Миновав длинный коридор, я сворачиваю за угол и натыкаюсь на Алана Скарпио, который стоит у плиты и жарит гренки.
– Доброе утро, – говорит он. – Надеюсь, ты хочешь есть.
