Секретарь — судя по виду, ее предками были ирландцы: улыбчивая, с рыжевато-каштановыми волосами, алебастровой кожей, в самом расцвете лет (двадцать с небольшим) девушка — встретила гостя доброжелательным взглядом. Первый класс, дорогая. Как и нанявшая ее фирма. Приятный штрих, отметил Уилл.
Он небрежно положил на ее стол кожаную папку.
— Добрый день, сэр. Чем могу вам помочь?
Теперь Уилл заметил, что она более чем мила. Не выразила неудовольствия, когда он вторгся в ее пространство. Впрочем, хорошие ирландцы умеют не подавать виду.
Уилл обаятельно улыбнулся. Чары остались при нем.
— Я к мистеру Артуру Маршаллу. По поводу наследства. Полагаю, он меня ждет.
— Да, сэр. — Девушка старалась не засматриваться на стоящего перед ней очень симпатичного англичанина. — Как вас представить?
— Палмер Шеппард, — сказал Уилл.
Я оглядела теплую, такую знакомую гостиную, и губы сами расплылись в улыбке. Мне хотелось смеяться, хохотать от радости и счастья.
Вот оно, самое лучшее. Вот оно, самое важное. Праздник!
Друзья Алли, десятка полтора девочек и мальчиков из детского сада, пришли к нам в дом на его пятый день рождения. Никто не отказался, и это много значило для меня и, конечно, еще больше для Алли.
Праздник в строго старомодном духе, тщательно спланированный Дженни и мной. Игры и призы, праздничный торт для виновника торжества, подарки для каждого гостя и куча подарков для Алли, чудо-мальчика.
Все прошло чудесно. Нам помогали Норма и Барри. Тонны смеха и веселья, одна маленькая коллизия и ни единой пролитой слезы.
Наконец Алли подошел ко мне. Подошел и поманил жестом.
Я опустилась на колени, и мы оказались лицом к лицу. Как всегда, Алли зарылся в мои волосы.
— Знаешь что? — спросил он, и в его глазах запрыгали огоньки. — Ну, знаешь?
— Что? Скажи мне. Торт оказался слишком велик, и ты не смог съесть его один? Хорошо, раздели с друзьями.
Алли рассмеялся. Ему нравились все мои шутки. А мне — его.
— Нет, я только хотел сказать тебе что-то важное, мамочка. Знаешь, что самое лучшее? То, что ты здесь.
Это был самый лучший праздник, самый счастливый момент в моей жизни, и я вдруг расплакалась. Мне стало так хорошо! Нет ничего лучше, чем быть на празднике сына.
— Так и знала, что кто-то расплачется, — сказала я ему.
Он обнял меня и поцеловал, чтобы я не плакала.
Но мне уже стало лучше.
Заметив мое хорошее настроение на празднике, хитрец Барри воспользовался моментом, чтобы попытаться заманить меня в город и в свою студию. Я преподнесла ему сюрприз — согласившись. Наверное, потому что была готова уступить соблазну.
Приехав в Нью-Йорк, я застала Барри в приподнятом, возбужденном состоянии, которое обычно означало, что он либо написал очень хорошую песню, либо удачно завершил деловую операцию.
— Ты меня пугаешь. Уж больно счастлив, — смеясь сказала я. Все было хорошо, я чувствовала себя свободной, хотела веселиться и радоваться.
— У меня есть план, — сообщил Барри, когда мы вместе сели за пианино. — План, в котором присутствуешь ты.
— Спасибо, но нет. Я в этом не участвую.
Барри словно и не слышал.
— В июле в Райнбеке, это в штате Нью-Йорк, если не знаешь, будет большой концерт.
— Барри, я тоже, представь себе, читаю газеты. Я не отшельница. От Бедфорда до Манхэттена всего тридцать миль. И еще раз спасибо.
— Два дня праздника. Под солнцем. Я знаю промоутеров, отличные ребята. У них уже есть семнадцать участников. Их магическое число — восемнадцать.
— Прекрасно, но я не могу. Ты, случайно, не забыл, что случилось в Сан-Франциско?
Барри упрямо гнул свое:
— Я тебе скажу, кто уже согласился приехать. Бонни Райт, Лиз Фэйр, Эмми-Лу Харрис.
Я кивнула. Рассмеялась. Прикусила губу.
— Вот так так! Все женщины. Интересно, почему ты решил начать с женщин?
— Да? Я и не заметил. Однако ты права. Мне и самому интересно.
— Извини, Барри, но я действительно не могу. А за приглашение спасибо. Если это приглашение.
Барри вовсе не собирался сдаваться. И проявлять жалость тоже. Вообще-то это было даже хорошо — значит, по его мнению, я в жалости не нуждалась.
— Как хочешь, — сказал он. — Раз уж ты поставила на себе крест…
— Я не поставила на себе крест. Сегодня утром пела, пока принимала душ. И неплохо получилось. Даже лучше, чем раньше. Все мое со мной и осталось.
Барри сыграл вступление из «Расставания с надеждами», и, надо признаться, по спине у меня пробежал холодок.
— Ладно, я подумаю. Но, честно говоря, не верю, что с-с-смогу п-п-петь на п-п-публике.
Я подмигнула ему. Тоже хороший знак — оказывается, над заиканием можно посмеяться.
Барри кивнул и улыбнулся:
— Принимаю за «согласна».
Он продолжал играть, а я начала петь. Удивительно, но получилось очень даже хорошо. Как и все остальное в этой моей второй жизни.
Я не заикалась, не запиналась, а просто пела. Более того, в голосе появилось что-то новое, какое-то новое чувство.
— Ты не попадаешь в ноты, а произношение — просто кошмар. — Барри покачал головой. — Добро пожаловать домой, Мэгги.
