Я наблюдаю за ними, и меня охватывает странное чувство. Крики мужчин становятся глуше, словно я погрузилась под воду. И, не успев помешать себе, я мысленно возвращаюсь в другое раннее утро, на много лет назад, когда под моим окном остановилась совсем другая повозка. Фургон, груженный старыми тряпками, инструментами, щетками и деревянными ведрами. И чем‑то еще, что я не сразу распознала. Чем‑то похожим на багеты в плетеных корзинах.
Но это были не багеты, а рулоны обоев. Их привезли декораторы, явившиеся по настоянию матушки, чтобы заново отделать наши покои. Из принадлежавшей какому‑то немцу фирмы, к услугам которой уже прибегал батюшка. Почти всё в доме было заранее приготовлено к их прибытию, мебель укутана огромными кусками холстины. Даже матушкина гордость и радость – ее
Мужчины во дворе, пошатываясь, бредут ко входу в здание, а я отворачиваюсь от окна и чувствую, как к горлу подступает желчь.
Я бережно укладываю тряпичную куклу в дорожную корзину, провожу большим пальцем по сделанным Ларой новым стежкам, крошечным и ровным, будто над ними трудились эльфы. Будто сестра, штопая куклу, уже знала, что все прочие папины принадлежности нам придется оставить. Что это единственная его вещь, которую я смогу забрать с собой…
Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. За порогом кто‑то стоит: без сомнения, это тот безмозглый служащий, который вернулся, чтобы выгнать нас на улицу еще до истечения срока, указанного в уведомлении. Я приникаю к окну спальни. Это Гийом. Юноша поправляет манжеты и, как всегда, смущенно сцепляет перед собой пальцы в замок. Он словно запыхался после долгого бега.
Поскольку Лары нет дома – она ушла оплачивать последней монетой какой‑то счет, – открывать направляюсь я. Но прежде, чем успеваю выйти в коридор, снизу доносится мамин голос. Она меня опередила.
Я не могу ни видеть ее со своего места, ни слышать, о чем они говорят. Вижу лишь неловкие движения Гийома, его поникшие плечи. Юноша несколько раз умолкает и поднимает взгляд на окно спальни, вынуждая меня приседать и прятаться. Я отодвигаю щеколду и приоткрываю окно. Слова все равно плохо различимы, но я отчетливо слышу печаль в голосе Гийома, прерываемом лишь натянутыми репликами матери.
Через несколько минут юноша разворачивается и медленно бредет прочь, и я задаюсь вопросом, чтó сказала ему мама. Сообщила ли она, куда и когда мы едем? Навряд ли.
Как только Гийом сворачивает в соседний переулок, на противоположном конце улицы появляется Лара, разминувшаяся с ним на несколько минут. Я спускаюсь вниз.
– Для меня не передавали сообщений? – осведомляется Лара, входя в гостиную. – Или для Софи?
– А должны были? – отвечает мама вопросом на вопрос.
Лара слегка смущается.
– Неважно.
Укладывая в корзину оставшееся белье, мама досадливо восклицает:
– Если ты имела в виду того парня, выбрось его из головы. – В ее тоне, слишком торопливом и напряженном, слышится фальшь. – Если бы хотел прийти – пришел бы. Я тебе тысячу раз говорила, не так ли? Мужчинам доверять нельзя.
Я собираюсь открыть рот, чтобы опровергнуть ее и рассказать Ларе, чтó только что произошло, но мама бросает на меня такой взгляд, что слова сами собой застревают у меня в горле. Я решаю, что обо всем поведаю сестре позже, когда мы останемся наедине.
Стараясь не встречаться взглядом с Ларой, мама жестом велит ей взяться за другую ручку корзины и помочь донести ее до двери.
Это последняя ночь перед нашим отъездом на север, и сон никак не идет. Странно, ведь после того несчастного случая мне всякую минуту хотелось закрыть глаза – не только для того, чтобы попытаться избавиться от ужасных воспоминаний, но и чтобы заглушить боль в голове. Однако сегодня что‑то изменилось, и я не могу не вглядываться в темноту нашей спальни, ибо знаю: это в последний раз.
Так проходит час. Стараясь не потревожить чуткий сон Софи, я осторожно высвобождаюсь из ее объятий, выскальзываю из постели и устраиваюсь на подоконнике. Всё то время, что мне знаком вид из этого окна, он постоянно меняется. Днем на ведущих к гавани улицах цвета охры кипит жизнь. На набережной царит суета, причаливают и отчаливают корабли, в море, которое простирается дальше, маячат вереницы рыбацких лодок. По ночам в раме окна блистают прекрасные, трепещущие звезды, а далекое море вторит их мерцанию лунными бликами. Но сегодня перед моим взором расстилается лишь расползающаяся, всепоглощающая тьма. Безликий город, невидимая вода. И беззвездное небо, если не считать жалкого серпа желтоватой луны.
Я молюсь, чтобы Гийом нашел кого‑нибудь, кто прочитает ему мой адрес, а может, даже по его просьбе напишет на фабрику от его имени. Мне следовало бы оставить немного денег, чтобы оплатить труд этого человека. Впрочем, откуда у меня деньги? Ведь Эстель, должно быть, передала Гийому мое сообщение? Я надеялась, что он уже приходил к нам, чтобы переговорить с мамой и попросить у нее…
