В какую игру и когда его втянули, придётся осознать немного позднее, а пока на его собственной кухне, с его любимой кружкой в руке, нахально хозяйничал Василий Зацепин, угощая пивом Евстигнеева Владимира Ивановича. «Кидальщик», якобы пострадавший по уголовному делу, вёл себя вальяжно, развалившись на стуле. Точно так же он сидел в момент очной ставки у следователя, когда Жига видел его в последний раз. Уши были на месте. Не единой царапины. О чём говорили подельники, понять не получалось, хотя и без слов было очевидно, что ребята чувствуют себя по-царски.
«В любом событии надо искать положительное, – вспомнил слова Стояна Глеб, – координировать намерение, считая, что случившееся на пользу». Потом в голове мелькнула фраза о том, что, если жена ушла к другому, то не понятно ещё, кому повезло. И что странно, опять спокойствие и холодный рассудок. Его играли. Хорошо, что хоть сейчас стали становиться понятными правила этой большой игры. Связать Зацепина и Евстигнеева с Игрецом сейчас смог бы первоклассник, один раз смотревший фильм про Шерлока Холмса. Чистый рассудок скомандовал возвращаться. Глеб добавил в свою матрёшку одно недостающее тело, почувствовал единение с самим собой физическим и сразу уснул.
Перед рассветом Глеба разбудила тишина. Он открыл глаза и увидел, что было уже светло, но солнце ещё не показалось из-за горизонта. Из комнаты выходить было неудобно, да правду сказать, и не хотелось. Энергетик ходил по кругу, доставая с полок древние работы и не решаясь подойти к тем, что ещё вечером для себя отметил, как самые важные. Большинство книг состояло из сложенных и сшитых вместе листов и переплета, защищающего от повреждений. Писались они не на бумаге, а на пергаменте – специально выделанной коже. Края кожи были ровно обрезаны, чтобы получился большой кожаный лист. Этот лист был сложен вдвое, а несколько таких листов составляли тетрадь. Глеб где-то слышал, что «тетрадь» значит по-русски «четверка», хотя тут были листы кожи, сложенные и в восемь, и в шестнадцать раз, чтобы получались книги разных размеров. Переплётами некоторых служили доски, обтянутые кожей или красивой материей. Совсем редко встречались оклады из золота и серебра, и украшенные каменьями. Многие книги, чтобы не коробились, стягивали специальными застежками.
– Сколько же это всё стоит? – подумал Глеб, и сам себя поймал на этой глупой мысли. То, что хранилось в этой комнате, невозможно было бы в здравом уме поменять на любое количество напечатанных кем-то недавно бумажек.
– Доброе утро. Как тебе наша библиотека? – Хран так тихо вошёл, что показалось, он просто явился из ниоткуда.
– Мне нравится…
– А видишь ли ты какие-то необычные вещи тут, которые тебе кажутся не просто книгами?..
– И вижу, и чувствую…
– Тогда пойдём завтракать, – улыбнулся Сергей Харитонович, – у тебя время в достатке, я беспокоить не буду.
– Я позрю, а потом отдам себя людям…
– И ты думаешь, что-нибудь за это получишь? – спросил профессор.
– Да…
– Что именно?..
– Всё. А почему это нельзя показать людям?
– А зачем?
– Чтобы жить лучше! – воскликнул Глеб.
– Пошли на кухню, наивный мальчик, – хмыкнул хозяин Пещеры, – там договорим.
При мысли о вчерашнем дне слева в груди заныло глухо и тяжело. Присев за стол, Жига закрыл глаза и, откинув голову, затылком прижался к деревянной спинке стула. Рассказывать про свои ночные бестелесные полёты пока не хотелось.
Глеб думал о том, что дойти до цели будет невозможно, если кардинально не поменять что-то в себе. Цель вынуждает двигаться вперёд, развиваться в самом широком смысле этого слова. Новая цель привнесла перемены в его жизнь, но эти перемены стали тем, что останавливало. Ему нравились перемены, но он боялся их. Нравились, потому что перемены внесли в жизнь новую струю, открыли новые двери и откупорили сундук с чувствами и эмоциями. Боялся перемен, потому что пугала сама неизвестность. Что ждёт за углом? Вполне возможно, что там обрыв, в который он несётся на полной скорости, не зная, где педаль тормоза. А может быть, педали вообще никакой нет. Радость приносил лишь тот факт, что движение вперёд заставляло его прогрессировать. По-другому и быть не могло.
– Вольнову пока не звони, если собирался, – посоветовал Хран, – надо немного потаиться.
– Слушай, а почему ты его вчера Старцем называл? Он мне говорил, что Проводник?
– Это суть одно и то же. Проводников Старцами стали назвать не так давно. Не смотри на его возраст. В этом деле важнейшую роль играет уровень развития сущности, а не количество прожитых лет. Знаешь, почему люди к Старцам тянутся, хотя ничего особенного они никогда не говорят?
– Не знаю…
Профессор поставил на стол два стакана холодной воды, свой выпил и продолжил, нарисовав на белом листе несколько кружков, напоминавших большой светофор. Средний кружок заштриховал.
