– Сынки, у меня одна общая просьба будет, так сказать, услуга за услугу, – замялся пожилой шахматист. Пять партий победителя не выявили, по одной победе при трёх ничейных результатах.
– Что мы можем сделать для волшебника? – хохмил Жура.
– Мне нужна медная проволока, метра четыре…
– Ты же знаешь, что тут даже из штанов верёвки достают, – брякнул Сеня.
– Знаю, поэтому и прошу вместе подумать. Мне бы только её в руки взять…
– Понимаем, но для чего тебе она?
– Хочу такой фокус вам показать, что на всю жизнь запомните. Можете даже поучаствовать в нём, если пожелаете. Действо то будет иметь смысл и практическую пользу.
– Ну что, господа, – заржал Жура, – кто дружит с хозяйкой медной горы?
– Блатные смогли бы найти, – уверенно размышлял вслух Глеб, – но обращаться к ним так же глупо, как пилить баобаб пилкой для ногтей.
– С этой мыслью надо переспать, – взбодрился Сеня, у которого на самом деле опухоль уже стала пропадать.
– Согласен мужики, утро вечера мудренее, пойду Митькой помашу, – буркнул Стоян.
– Что? Что? – не понял Жига.
– Метёт, метёт Митька… Савок дайте, мусор смету…
– Медная проволока, четыре метра, целый моток, – гудел себе под нос Клевцов, рассматривая в зеркало белеющие щёки, – теперь хоть цель какая-то появилась.
– Что за цель глупая? – ворчал Жура, – человек, идущий к цели, похож на клин журавлей, летящих на Юг. Он тянется туда, вперёд. Он знает, как там хорошо. А у нас что? Что у тебя изменится с этим куском проволоки?
– Я изменюсь, если её достану, а ты не устал выть, нытик.
Жура злобно посмотрел на соседа, но различия в габаритах и общей физической натренированности охладили его сиюминутное желание разобраться с обидчиком. Он враждебно посмотрел на соседа и намертво замолчал, прикрыв глаза.
На следующий день краснота и одутловатость с лица Клевцова спали. Однако на глаз буровато-красным воспалённым наростом свалился ячмень.
– Выручай отец, у меня беда не пришла одна и в этот раз, – уже не переживая, попросил Сеня.
– Я сейчас тебя другим способом вылечу, дедовским. На ячмень действует просто моментально. Сила слова и звука это величайшее могущество на земле.
Лекарь потер ладоши, приложил мизинец к больному глазу и стал нашёптывать:
– Ячмень, ячмень! На тебе кукиш, что хочешь – то купишь, купи себе топорок, секи себя поперёк!
Заговор повторил трижды, после каждого раза легонько поплёвывая на ячмень. Плевок больше изображался, выглядел просто как неотъемлемая часть ритуала. Слюна служила символом живой воды.
Вечером этого же дня следователь вызвал Корчагина к себе и получил дополнительную информацию от обвиняемого. Пришлось изрядно перетряхнуть память, чтобы вспомнить действительно значимые моменты, упущенные на предыдущем допросе. Это удалось. Глеб рассказал про лиц кавказской национальности, про Василия Зацепина, и про его друга, что фактически являлось признанием того факта, что действия были осуществлены группой лиц по предварительному сговору. План сработал. Следователь не отказал в звонке, предупредив, что любое количество вызовов должно уложиться в двенадцать минут, оставшихся до окончания рабочего дня. Чувилов дал свой мобильный телефон, пристегнул наручники к батарее и вышел из кабинета. Мобильный номер жены оказался вне зоны действия сети, а Варвара не хотела принимать звонок от незнакомого абонента. Оставалась одна надежда на «деда». Юрий Владимирович опять выступил той палочкой-выручалочкой, которая в безнадёжной ситуации всегда всплывала золотой рыбкой, исполняя пожелания. Не перебивая, Дорожко выслушал короткий рассказ и просьбы Глеба. Но, когда речь зашла о медной проволоке, которую любыми способами необходимо было передать в камеру, прервал монолог:
– Ты здоров, Глебушка? – вырвалось у него. – Это невозможно, я не смогу.
– Помоги, дед, адвоката попроси, попытка не пытка, – терпеливо настаивал Жига, – она нужна мне, как глоток воды в пустыне, как попутный ветер паруснику.
– Эх, втягиваешь ты меня в блуду на старости лет, – тяжело дыша, просипел Юрий Владимирович, – у меня сахар в крови больше одиннадцати и инсулин закончился, сегодня-завтра похоронят, а ты проволоку в изолятор требуешь. Ладно, покумекаю.
– Спасибо, отец родной, – повеселевшим голосом брякнул Глеб.
