— Мы точно не знаем, — мрачнеет доктор.
Здесь вообще хоть кто-нибудь что-нибудь знает? Это начинает раздражать.
— Как Жен и Алекс?
— Простите, но вы им не родственник, и я не имею права сообщать конфиденциальную информацию.
Впечатляет. Ни хера-то не знают, а даже то, что знают, не в состоянии сообщить. Мне все больше нравится это место. Хотя… скоро мне позволят вставать, и я смогу взглянуть на Алекса и инопланетянку собственными глазами или, возможно, Карина вспомнит о том, что неплохо бы и со мной новостями поделиться.
Всерьез опасался, что вместо вещей Ян привезет мне пять бутылок водки и скажет, что с ними любая ситуация улучшится, но, к счастью, этой ленивой заднице хватило ума подключить Ви. Блонди собрала все, что может понадобиться пациенту. Удивлен, что юриста для составления завещания не прихватила. И, кстати, она вообще до странности присмирела: не язвит, не юлит, навещает исправно. По взглядам обитающей в моей палате Карины, которую пускают в реанимацию лишь набегами, понимаю, что она удивлена. Еще бы, я приезжал к ним домой с Жен, а теперь явно вожу шашни с ее кузиной. Но Карина не задает вопросов. Мне даже кажется, что она никогда не задает вопросов.
Такие вот «понимающие», как она, опасны, потому что бывают разных типов, и различить их бывает непросто. Одни ищут в каждом те же симптомы, что и у себя в попытке доказать, что они не единственные пострадали от рук беспощадного мира. Другие — выгоду, даже когда еще не представляют, как использовать добытую информацию; а третьи — искренне понимающие, они ближе к первым, но не бросают сочувственных взглядов и лишний раз с расспросами не полезут, потому что, по большому счету, им плевать. Карина либо из третьих, либо из вторых. Я пока не знаю, но в карты с ней играть это не мешает. А еще офигенно скрашивает досуг.
Только через два дня посиделок Карине сообщают, что Жен перевели из реанимации в кардиоотделение. Она вскакивает, в прямом смысле слова выбегает из палаты, но, вопреки моим ожиданиям, отлучается на считанное количество минут, а когда возвращается, на ее лице замешательство и чувство вины. Стоит около кровати и нервно теребит пуговки на жакете.
— Я не могу там находиться, — коротко поясняет она в ответ на мой недоуменный взгляд. Молча протягиваю ей колоду карт. Когда раньше что-то сильно раздражало, я начинал их тасовать — успокаивает. — Хочешь узнать, как у нее дела? — спрашивает. Киваю в ответ. Сам не интересовался, но по ее нежеланию выходить из четырех стен догадывался, что ситуация паршивая. — Ее сердце встало, и удалось запустить только через восемь минут. Это означает, что, возможно, будут неврологические нарушения. Речь. Память… Или что-нибудь еще. В себя она не приходит, врачи повторяют, что нужно ждать. Говорят, что мозговая активность присутствует, и это хорошо, но… когда даже не представляешь, как теперь все будет, это безумно тяжело. — Ее руки дрожат, и карты все время мнутся и рассыпаются, а я в тысячный, наверное, раз задаюсь вопросом: как я оказался у Жен в машине? Откуда мы приехали? Что случилось? Что я ухитрился так прочно и надежно позабыть?
Карина уходит домой, а я лежу и смотрю в потолок не в состоянии уснуть. Всю ночь не смыкаю глаз, вспоминая, как сам ждал пробуждения Полины, не уверенный в том, что оно нам обоим вообще нужно. Но Жен просто обязана выкарабкаться, в ней хватает и сил, и желания жить.
Жен
Я просыпаюсь среди врачей и проводов. Вся окружена и обвита. В палате и Дима, и Горский, и Капранов, и даже Павла. На мгновение становится страшно, что мне вырезали сердце и держат на аппарате в надежде заполучить донорский орган в ближайшее время. Были прецеденты, и ситуацию страшнее даже представить трудно. Я бы почувствовала, если бы мне вырезали сердце? Понятия не имею. Надо было оставить распоряжения о том, что так жить я не хочу. Не хочу. Облизываю растрескавшиеся от сухости губы.
— Следи за светом, — настойчивее повторяет Капранов.
— Как мой отец? — спрашиваю. Если сейчас мне скажут, что это все дурной сон, что мне приснился весь произошедший кошмар, я стану счастливейшим человеком планеты.
В ответ коллективный вздох облегчения. Это означает, что с отцом все хорошо? Они же довольны, разве нет?
— Слава Богу. — Дима даже глаза закрывает.
— Елисеева, это фонарик. Следи за светом, или хочешь, чтобы я признал тебя невменяемой?
— Так вы уже напортачили, или у меня в палате субботник? — пытаюсь отшутиться. То, что они так спокойно отреагировали на мой вопрос, означает, что с папой все хорошо, не так ли?
— Ну, чувство юмора в норме, а остальное приложится.
С этими словами он глубоко втыкает иголку мне в ногу. Аж подбрасывает от боли. Крепкий русский отборный удается сдержать с трудом, но я еще со школьных времен спец по сокращенным изложениям. Суть передать вполне удается. Кратко и доходчиво.
— Супер, — соглашается со всеми новообретенными статусами Капранов. — Ну хоть теперь ты за светом последить не против? — ласково вопрошает наставник.
