Уже поздно, я не стал следить за временем, тем более что вечер оказался на удивление приятным. Наверное, не будь Рашида и противоречий, на которые я четыре года назад обрек нас всех, мы с Елисеевыми могли бы стать если не приятелями, то хорошими партнерами. По крайней мере я бы точно не отказался от сотрудничества с Алексом, но жизнь внесла свои коррективы. Кто бы мог подумать, что именно этим людям впервые удалось по-настоящему меня рассмешить.
Кажется я не радовался уже тысячу лет. Да что со мной такое? Какова причина? Теперь, когда я почти здоров, когда рядом мои родители и Вера, когда СМИ чествуют, точно национального спасителя, я должен быть счастливее всех. Я осознал, настолько эта жизнь ценна и прекрасна, и есть повод порадоваться, но, к сожалению, ничего подобного не чувствую. Я не просто увидел жизнь — я увидел ее в новом свете, каждую уродливую черточку. А потом, точно беспомощное растение, потянулся к людям, которые мне показались лучше остальных.
О, я не какой-нибудь помешанный маньяк, вовсе нет. Я не собираюсь преследовать Жен или что-то в этом духе, но, черт возьми, почему мне требуется тысяча предлогов и масса хитростей, чтобы взглянуть на нее еще раз, поговорить, если раньше она была рядом постоянно? Знаю, что поступаю неправильно, уже догадался, насколько скользкая дорожка впереди, но во мне что-то кардинально поменялось и к прошлому возвращаться уже не хочется. Даже больше: страшно…
Откидываюсь на спинку сиденья машины, закрываю глаза и вытираю о брюки вспотевшие ладони. Наверное, я дурак и загоняю себя в капкан, но ведь она стала мне другом. Помогла выкарабкаться и поверить, что все получится. Глупо, наверное, но я действительно боялся ослепнуть, потерять надежду, сдаться… Да уж, друг, благодаря которому я несколько часов подряд проклинал каждый день воздержания, предписанного мне врачами, и раз за разом переводил глаза на шикарное декольте путаны за соседним столиком, которое казалось удивительно безобидным.
Вернувшись домой, я стараюсь вести себя как можно тише, потому что мы немножко потеряли счет времени, и уже слишком поздно. Свет не включаю, чтобы не разбудить Веру. Она не сова и, должно быть, уже спит.
— Кирилл, это ты? Господи, почему так долго? — спрашивает она шепотом, появляясь в дверях спальни. — Я же переживала…
— Извини. Как приглашающая сторона, не мог уйти первым…
А еще не хотел. Совсем не хотел.
Она подходит ближе, кутаясь в белую вязаную шаль. Помогает мне снять пиджак, убрать трость. Ее волосы растрепаны, кожа такая светлая, будто светится. Вера очень красивая и ранимая, но в последнее время я об этом совсем не думаю. Вдруг внутри зарождается щемящее чувство близкой потери. Я так давно не смотрел на нее с восхищением, так давно ее не любил… Вера все чаще кажется мне привычкой, воспоминанием — сладким, ласкающим изнутри, но далеким. Я больше не разговариваю с ней по душам лежа в кровати, не делюсь новостями. Будто… не нужна она мне. Чувство вины придавливает точно прессом.
Так что не так с обломками здания? Приобрел я так что-то или потерял? Нашел себе новую компанию из врачей, а сам отталкиваю жену, потому что вообразил, будто наша жизнь фальшива. Брак на расстоянии, бизнес в приоритете, утехи на периферии… Я все это допустил, уронил нас до приспособленцев, покинув Германию, а теперь пострадал, посмотрел на людей, которые жизнь подставляли друг другу плечо, старались поступать правильно, забывая о желаниях, и решил, что хочу быть таким же, снова отодвинув собственный брак на второй план.
Жен не стоит соглашаться на эту работу, а я не буду настаивать снова… И пусть все останется как есть. У нее собственная жизнь, собственные правила и сложности, я не должен о ней беспокоиться, сам убедился, что за нее есть кому заступиться. Лучше подумать о своей семье.
Поддавшись необъяснимому порыву безумия, я хватаю Веру в объятия и крепко прижимаю к себе. Но этого мало, и я ищу ее губы. Она собиралась спать, не рассчитывала на жаркое проявление чувств и слабо сопротивляется, ссылаясь на докторов и мою усталость, но слово «пожалуйста» не просто так возведено в ранг волшебства. И вот уже Вера помогает мне добраться до спальни, тянет к кровати сама. Знаю, что рискую ее напугать, но, помилуйте, я слишком давно не прикасался к женщине. Страстно целую белоснежную кожу, оставляя на ней синяки, и ничего не могу с собой поделать. Сил на нежность не хватает. Или даже на то, чтобы снять одежду. Вере удается избавить меня только от галстука, а я уже вхожу в ее тело, до боли смыкая веки, утыкаясь носом в шею. Она вскрикивает и застывает, цепляющиеся за плечи пальцы рук слабеют.
— Прости меня, — говорю хрипло, не в силах остановиться и каждым движением ощущая ее боль и дрожь.
— Ничего, я понимаю.
