Я не поняла, что именно случилось, но, кажется, нечто важное. А я, выходит, сделала только хуже. Так желала стать ближе, так мечтала довериться… Хотя и чувствовала, что он не готов. Да, черт возьми, сегодня у меня не осталось сил ограждать его от своей болезни. Я и так немало врала ему о своем состоянии, лишь бы ни в коем случае не спугнуть. Но голова кружится, я больше не сяду за руль и не выйду на работу. Еще парочка дней, и станет очевидно, что я совсем не в порядке. И Арсению придется с этим смириться или уйти. Больше не получится делать вид, будто ничего не происходит.
Вот только… Пару дней назад я завела разговор о Полине, попросила показать фото, рассказать, какой она была. А Арсений соврал, что сжег все карточки до единой. Он даже не пытался добавить своим словам достоверности — посчитал, что вывески «посторонним вход воспрещен» достаточно. Какая может быть близость, какое доверие? А меньшее меня в сложившихся обстоятельствах не устроит.
Если он уйдет сейчас, я вынуждена буду поставить точку, но эта мысль проходит навылет сквозь мое сердце, которому и так уже сильно досталось… Я просто не могу представить, что со мной будет, если он сейчас выйдет в дверь. Может быть Арсению и кажется, что с помощью палки колбасы можно исправить все, что угодно, но я точно знаю, что третьего шанса не будет. Это слишком глупо. Поэтому я сейчас не должна позволить ему уйти.
Его тело блестит от пота и пальцы не слушаются, но он пытается застегнуть пуговицу на джинсах. Молчание сгущается в воздухе, завладевает телами, дурманит разум. Как же может быть так хорошо, если настолько все плохо? Нельзя говорить, я чувствую, что этим сделаю хуже, но не могу удержаться и хватаю Арсения за руку.
— Что с тобой? Поговори со мной, чего я не знаю?
Он смотрит не на меня, только на пальцы, сжимающие запястье, будто этот взгляд способен сделать мне больно, вынудить отпустить. Изнутри поднимается страх. Я теряю любимого человека, я правда его теряю.
— Арсений… — зову, а голос срывается. Истеричная дурочка.
И, уловив отчаяние в голосе, он поднимается на ноги.
— Не вздумай уйти. В прошлый раз ты ничего не обещал. А сейчас, с этой чертовой колбасой, болтал о том, что передумал, что все иначе. Может не так много, но обещал! Да хоть посмотри на меня! — кричу. — Это из-за того, что случилось со мной ночью?
Вот после чего он оборачивается, причем смотрит с такой злостью, будто я ему пощечину отвесила.
— То есть по-твоему я бы ушел, потому что ты не справилась с управлением?
Слово «ушел» заедает в моем мозгу стертой пластинкой, рикошетит и расширяется, вытесняя остатки здравого смысла. Не справилась с управлением? Разве это не значит перепутать педали или слишком сильно повернуть руль? Я не ошиблась, я не отвечала за свои действия… Стоит ли об этом ему рассказать? Поверьте, говорить о болезни весьма неприятно, и обычно я не сообщаю родным о том, сколько таблеток приняла, даже если пытаются спрашивать, но они понимают всю серьезность ситуации. А Арсений? Он понимает, какой вред мне причиняет своей неспособностью примириться с неприятными фактами?
— Я понятия не имею, почему ты уходишь. Скажи мне. Я хочу честности!
Я кричу. Бог мой, я кричу на любимого мужчину. Да так, что фонит от стен, и нет сил унять эту истерику. Сердце бьется, больно ударяясь о ребра, отнимая силы по капле. Я сама не заметила, как встала с дивана, но ноги уже едва держат. Я надеюсь, что это из-за оргазма, а не по иным причинам, хотя надежда тает с каждой минутой.
Однако Арсений не собирается мне помогать. И молчит. Подходит к книжной полке, достает оттуда недооформленные документы об отказе от искусственного поддержания жизни. Около месяца назад я обнаружила, что краска на старом комплекте практически стерлась, и поменяла их на новый. Не решилась отписаться от всех реанимационных мер, но, памятуя о том, как рьяно защищают родители мою жизнь, решила обозначить срок борьбы сама. Не хотела, чтобы они принимали такое сложное решение, не хотела, чтобы они надеялись, когда надежды нет. Но цифру так и не придумала. Я уже девять лет стою в трансплантационной очереди, сколько времени еще понадобится, чтобы найти для меня подходящее сердце? Не день и не два, но лежать овощем в кровати, пока мозговые клетки в отсутствие кислорода отмирают, я отказываюсь! Просто нужно расписать шансы.
Никто, кроме Яна, об этом не знал. Его я предупредила, как своего законного представителя… Неужели он рассказал Арсению?
Вращающийся мир встает на свое место, с такой силой ударяясь о привычную землю, что едва удается устоять на ногах. Колени подкашиваются. Арсений говорил о том, что не мог смириться с решением Полины прекратить борьбу, сдаться, а теперь находит у меня чертовые бумаги. Разумеется, он в шоке. Разумеется, злится.
— Это не одно и то же, — произношу севшим голосом. Но других слов не находится. — Я не знаю, что будет дальше, но ты нужен мне. Не уходи. Пожалуйста! — снова срываюсь на крик.
Но он направляется к двери.
— Или не возвращайся, — добавляю уже тише.
Дверь хлопает так, что ушам становится больно.
