Я обещала себе не плакать, но разве сдержишься, когда и за окном, и на душе так погано? Зло стерев слезы, напоминаю себе, что все закономерно и ожидаемо, не произошло ничего криминального. Совсем. Я знала, что этот день наступит, а значит надо просто поехать и уволиться. Отказаться. Не вина вселенной, что я так и не смогла смириться со своим будущим.
Моим водительским правам девять лет. В следующем году я бы их поменяла. Беру ножницы и разрезаю их пополам. За руль я больше не сяду. А что делать с машиной? Вернуть отцу? Отдать бестолковому брату? Ян никогда не любил мой ровер. А я — да. С Арсением-по-паспорту-Каримовым я познакомились благодаря именно этой машине… Она же столкнула нас вновь. Летающая тарелка, так он ее называет. По губам скользит первая за этот день улыбка.
Павла Юрьевна Мельцаева говорит, что ей жаль, и подшивает в папочку мое заявление об увольнении. У нее таких уйма. Что ей жалеть? Один ординатор, может быть, ответственный, совестливый, но очередной. На следующий год придут другие, среди них тоже будут ответственные и совестливые. А еще здоровые. Ей просто надо что-то сказать, выразить сожаление, не вкладывая сердце и не занимая голову. Мы с ней мало общались, для нее я никто… Ей не о чем сожалеть. Хотя сложно не согласиться с тем, что когда напротив тебя сидит молодая женщина и говорит, что вынуждена бросить мечту на полпути по состоянию здоровья, это ужасно и реакция быть должна.
Ее сухое прощание искупает медперсонал. Не знаю, кто сообщил, но со мной прощаются все, кто не занят на операциях. Медвежьи объятия Архипова, как ни странно, примиряют с фактом моего увольнения лучше подписи доктора Мельцаевой. Искала в толпе и Капранова, но он один не пришел. Я не видела его имени в расписании операций, он просто не стал прощаться. Так и знала, что пропустит все эти сантименты. Он из таких. Этот человек не умеет выражать эмоции. Он либо прячется за своей хваленой иронией, либо предпочитает не появляться вовсе. И тем не менее, когда я выхожу на парковку — оборачиваюсь и вижу его в окне, на лестнице второго этажа… Мы просто смотрим друг на друга секунд пять, и я внезапно понимаю, что мне ему сказать совсем нечего… Интересно, возьмет ли он еще одного ординатора? Он всегда знал больше, чем говорил, и я не удивлюсь, если единственное, что его во мне столько времени привлекало — болезнь. Он ведь любит ставить эксперименты на людях. Я отворачиваюсь первой и иду к дожидающемуся меня такси.
Теперь мне хочется только одного: чтобы Арсений вернулся. Он ушел еще до моего пробуждения. Куда ушел? Что-то случилось? Не ночное ли происшествие виновато в его отсутствии? Я не выдержу, если после расставания с карьерными амбициями буду вынуждена распрощаться еще и с ним. Я не смогу простить его снова. В прошлый раз он просто пытался уйти, по объективным причинам, и я не лезла, но теперь, когда Арсений вернулся и пытался мне что-то обещать, я его повторный уход не приму. Не говорю, что он должен стать образцовой сиделкой, как было с Полиной. Мне это не нужно. У меня, в отличие от его сестры, есть большая и чудесная семья. Семья, которая меня любит и готова нести это бремя. Если бы он научился делиться хоть чем-нибудь, пусть хотя бы проблемами, стало бы значительно легче… Но разве он такой? Разве не гордится своей независимостью до смешного? Он бы решил все делать сам. Как и всегда. Или сам, или никак.
Я должна остаться оптимисткой, должна. Арсений придет, он всегда приходит. Не может быть по-другому… Он придет, и я попрошу его остаться со мной. Гордость мне это позволит. Я уверена. Главное, чтобы пришел.
Достаю из шкафа свою видавшую виды любимую футболку и укладываюсь на диван в гостиной. На душе тяжело, и я знаю по опыту, что это состояние необходимо «переспать». Долгое время сон ускользает, не дается мне в руки, а потом наконец я проваливаюсь в желанную черноту.
Сантино
Я не знаю, зачем снова еду к ней, не знаю, зачем вставляю в замочную скважину ключ. И понятия не имею, зачем стою на пороге и смотрю на то, как она спит на диване. Почему на диване? Не смогла подняться по лестнице? Или меня ждала? Отчего-то ни та, ни другая мысль меня совершенно не радует, потому что если дела плохи настолько, Жен должна была мне рассказать. Сколько мы уже вместе? Три недели? Месяц? Где-то так. Это ничтожно мало, я сам понимаю. Так какого лешего я приперся сюда и так злюсь? Не лучше ли было просто малодушно свалить, прикрывшись ее недоверием?
Папка, чертова папка, черненькая, неприметная. Интересно, инопланетянка уже и погребальные ленточки себе заказала? Я хочу задушить ее голыми руками. Как так можно?! Совсем дернулась? Жить не хочет?
Не хочет даже со мной?
Гоню эту бесноватую мысль прочь. Открещиваюсь всеми силами. Я не такой, чужие жертвы — груз слишком тяжкий. Ни к чему они мне.
