К счастью, дверь в палату Харитонова открыта настежь, и кровать пациента прекрасно просматривается. Кровать, на которой над Кириллом склоняется для ласкового поцелуя худенькая девушка с растрепанными каштановыми волосами. Харитонов улыбается, что-то говорит ей, непослушной, плохо разработанной рукой на ощупь пытается заправить локоны за ухо, но никак не выходит, и Вера — а я уверена, что это Вера — помогает сама.
От этого зрелища в моей груди разрастается что-то рваное и жадное, готовое вырваться из горла сдавленными хрипами и частым болезненным дыханием, острой нехваткой и корявыми алчными взмахами уродливо скрюченных пальцев. Боль настолько отчетливая, что невозможно определить, существует ли в действительности. Я пытаюсь подавить ее, заглушить, заставить закрыть свою отвратительную пасть, но любые попытки избавиться делают только хуже, болезненнее, острее.
Как врач я знаю, что нам нужны все органы, у каждого есть своя функция, но иногда сделать ничего нельзя, и приходится просто зашить, отдавая тело на растерзание времени. У меня только что вырвали неведение, лишив спокойствия… и насильно стянули края, оставив все вот так. Чем же теперь спасаться? Так ужасно обидно.
Хочется кричать, и не тем истошным пронзительным криком, который издают жертвы, а прерывистым, с рычанием, с агрессией, присущей раненым хищникам. Я знаю, что мои чувства неправильны, недостойны существования и идут вразрез с тем, в чем я уверяла Ви всего несколько дней назад…
Пытаюсь мысленно укрыться за ее образом в обычный светлый и теплый кокон дома и детства. Закрываю глаза, вспоминая лица всех людей, которым дорога. Их вовсе не мало, но сейчас все кажутся такими незначительными. Ужасно стыдно. На их фоне Вера и Кирилл — настоящие исполины.
Заставляю себя отмереть, пока вся больница не поняла, что происходит, и начинаю дрожащими руками искать в сумке телефон. Я не буду смотреть в сторону палаты, не стану. Я не могу видеть, как он счастливо улыбается собственной жене. Боже, я сошла с ума. Когда только успела? Выходит, я думала, что слова Ви являются правдой и на что-то рассчитывала? Или просто по-детски надеялась, что не одна почувствовала нечто особенное?
— Ну давай же! — рычу на телефон, сенсор которого отказывается подчиняться пальцам. Мой список входящих звонков пугающе ограничен. Больница, мама, папа, Ян, Ви, Дима Дьяченко… То, что надо. — Дим… — голос звучит пугающе хрипло, и приходится откашляться. — Дима, привет. Я приняла решение по поводу операции, — говорю. — Сделай ее как можно быстрее. Я могу лечь уже завтра… или сегодня. Только, в случае чего, подтверди, что это совершенно необходимо сделать в ближайшие дни, ладно?
Разумеется, он более чем счастлив слышать такое. Раньше меня едва ли не волоком тащили в больницу, а тут целый «с новым годом, получите, распишитесь». Идеальный план побега.
Оборвав звонок, я еще с минуту наблюдаю за Кириллом и Верой. Она что-то говорит очень эмоционально, рассказывает, много жестикулирует. Такая открытая и счастливая, на меня совсем не похожа. А Харитонов ее внимательно слушает, кивает, переспрашивает, улыбается. Они выглядят семьей, настоящей. Я должна быть за них рада, мне ни к чему вмешиваться, мне не вынести этого зрелища. И до ужаса стыдно за поцелуй в лифте. Какая же я идиотка!
Кирилл
Вера прилетела сегодня ночью, и не посмеяться над ее приключениями невозможно. Она злится на моих родителей за то, что они ей не рассказали о случившемся — перепугались, что не одобрит их действий — и промолчали. В итоге, о приключившейся с супругом трагедии она узнала из газет и тут же рванула в аэропорт. С сумкой, которая у нее была с собой на работе. Благодаря маникюрному набору и порошку в витаминах ее чуть не сочли террористкой, допросили с пристрастием, но пропустили на борт. Но на этом приключения отнюдь не закончились. Благодаря бесконечным забастовкам авиакомпаний и общемировой «любви» к прямому сообщению с Россией, лететь Вере пришлось через всю Европу. В итоге, вместо нескольких часов она добиралась двое суток, и, несмотря на счастье от воссоединения с собственным супругом, поехала принимать душ, пообещав и мне, и родителям масштабный разбор полетов за сокрытие важной информации.
Я рад ее видеть, но когда она ушла, почувствовал облегчение. Будто обманываю, потому что никак не могу уложить в голове все случившееся, и без конца вспоминаю поцелуй Жен. Короткое порывистое прикосновение губ, наполнившее уверенностью. До него я волновался и переживал, а после понял, что найду в себе силы пройти любые испытания. Эффект допинга. Откуда он взялся? Разве так бывает?
Кажется, я еще никогда не чувствовал себя таким свободным и уверенным в том, что невозможного нет. Я хочу понять, просто осознать, что случилось, и не могу, упускаю что-то важное. Хотел разобраться, увидеть ее лицо, заглянуть в глаза, понять… но теперь приехала Вера, и, боюсь, мой доктор станет избегать этой палаты, как чумы. Я не сказал ей, что женат. Почему я ей не сказал? Посчитал неважным? Или боялся, что ее отношение изменится?
