К черту! Закрываю вкладку и пару минут просто барабаню пальцами по столешнице. А затем, поддавшись необъяснимому порыву (я бы никому и ни за что не сумела объяснить, откуда в голове взялась такая мысль), открываю окошко и ввожу в строку поиска новые слова. Имя Арсения…
Гугл откликается очень охотно, и от одних лишь картинок бросает в жар. Благо его можно разбавить мороженым и продолжить изыскания. Ведь у нас сегодня в программе видео…
Я просто хотела на него взглянуть — убедиться, что не солгал о своем прошлом. Откашлявшись, вынуждена признать, что все правда. Но смотрю на экран и понимаю, что переоценила не только собственные возможности, но и операторскую работу. В смысле лицо Арсения на экране мелькает так редко, что хоть в красную книгу. И мои чувства в полном сумбуре.
Знаю, существуют вещи, ради которых можно пойти на очень многое. Допустим, если бы мне пообещали за несколько таких кадров сердце, я бы, черт возьми, согласилась, наверное. Вот только мне так легко не отделаться. И за Арсения можно только порадоваться. Своего добился. Мне должно быть на его прошлое наплевать… только мне не наплевать, и как-то даже горько.
Сантино
Когда Ян притащил на кастинг стриптизерш ораву просиликоненных кукол, меня аж передернуло. Не успел опомниться, а передо мной уже стоит толпа девок, отличающихся только цветом накладных волос и размером грудных имплантатов. Мило. Я эту ораву проредил по принципу: если пластических операций было больше двух, то пошли вон. В итоге выживших осталось лишь пятеро. Братец-кролик поискать новые кадры не прочь, но, сдается мне, чуть в обморок не грохнутся от мысли, что придется выбирать: либо прямой нос, либо грудь в наличии. Меня ему переубедить не удалось даже с помощью коньяка, и теперь каждая девочка в этом заведении выглядит девочкой, а не конструктором.
В глубокой юности я нормально относится к подобным женским заскокам, но работа на съемочной площадке свела терпение на нет. Когда каждые пять минут у, с позволения сказать, актрисы отваливается то бровь, то шевелюра, то еще что похуже, волей-неволей возненавидишь лишние детали.
В итоге, на мировую пришлось идти Яну и, судя по всему, не так уж он пострадал, учитывая, что приглядывать за стриптизом вызвался без малейших возражений.
Жаловаться вовсе не на что. Благодаря Ви, а также Алексу и Павлу, в день открытия казино собралось немало влиятельных людей, большинство из которых пришли, чтобы пообщаться со мной за партией в покер. Я предупрежден о том, что поначалу придется многих умасливать, в том числе намеренно проигрывая, но следить за всем, играть и держать лицо несколько утомительно, и идея оставить вместо себя кролика хоть на какое-то время оказывается настолько заманчивой, что не удержаться.
Укрывшись в кабинете, срываю ставшую ненавистной бабочку, но только успеваю выдвинуть ящик, где припрятан арманьяк, как раздается стук в дверь, и входит Ви. Думал, уже не появится после случившегося. Исчезла на целые сутки, зараза. Но несмотря на то, что глаза все еще затравленные, выглядит она супер. Одета в темно-синий шелк, волосы спущены безупречной чуть старомодной волной на одно плечо, туфли убийственные.
— Я хотела извиниться, — сообщает она. — За вчерашнее.
— Мне по барабану, — отвечаю, скрывая легкое удивление таким поворотом.
— Я надеялась, что ты тоже извинишься, — оскорбленно.
— Твои проблемы.
Но вместо вселенской обиды вдруг получаю в ответ усмешку. А затем она делает еще два шага внутрь и плотно прикрывает дверь.
— У тебя бывает ощущение, что ты будто в тесном платье? — спрашивает, претендуя на некую популярную философию.
— Когда я начинаю толстеть, блонди, я иду в магазин и покупаю себе новый комплект одежды. Не платье, но идея та же.
— Вот я и купила, — кивает Ви. — Думала, что выдержу… это, что пойму, мне ведь не так много нужно, но когда увидела его в кабинете с двумя сразу… Нет, тогда я тоже решила, что ничего нового — смогу, но затем заметила жалость в глазах его секретарши. Не вытерпела, вернулась и объявила, что ухожу.
— Ага, все мужики — сволочи, — говорю в надежде на скорый уход нежеланной визитерши.
В ее словах я не нашел ничего нового. А вот арманьяк был бы кстати. Но хлестать из горла, игнорируя вопли раненой души неприлично. Да и вообще, вдруг отберет с горя?
— Я плакала не из-за него, — продолжают меня пытать. — Почувствовала облегчение, так поступив. Но вмешалась мать. Обозвала меня дурой, объявила, что он был моим единственным шансом на достойный брак, ведь мне уже двадцать шесть, и я не первой свежести, а раз так, то стоило бы терпеть не вякая… Не первой свежести…
А вот на это мне сказать, пожалуй, нечего. Разве что… Вау, ну и тварь твоя мамашка! Не хочешь ответить ей в том же ключе?
— Ты тоже так считаешь? — тем временем, слышу.
— Ты о чем?
— Что я не первой свежести и мне не на что надеяться? Что я действительно убила на него свои лучшие годы…
— Ты совсем больная, что ли? — спрашиваю.
Лучшие годы? Это когда лучше паспорт спросить, чем тащить в постель, откровенно нарываясь на обвинение в развращении несовершеннолетних?
