Костер разгорелся быстро и сильно. Полянка между соснами оказалась не хуже любого камина — пламя и дым вытягивало вверх, искры от смолистых веток взлетали, как фейерверки, чуть не задевая темную хвою. Том с Минни где-то бродили и пришли позже; Минерва села рядом с костром, словно ей было холодно, и протянула к нему ладони, а Том остался стоять, прислонившись к стволу сосны. В лесу уже смеркалось, на востоке поднималась луна, почти полная и очень яркая. Патриция принесла с собой гитару, и мы пели сначала военные песни, а потом уже все подряд. Джейн мечтательно слушала, но сама петь отказывалась, утверждая, что у нее нет слуха.
Минерва сидела на бревне, скрестив лодыжки и кутаясь в теплый клетчатый платок. Она была какая-то грустная, непонятно почему, и избегала смотреть на Тома. Лишь потом немного отошла и даже спела старинную народную песню:
На последних строчках она бросила на Тома короткий взгляд, а он улыбнулся ей в ответ.
***
Вернувшись однажды из подземелья — дело было уже в конце мая, — Том сказал, что у Сьюзи начинается линька. Старая кожа была ей тесна и понемногу отслаивалась, а на носу отходила лохмотьями. Из-за того, что роговица помутнела, Сьюзи стала плохо видеть. Она беспокоилась, не желала отдавать яд, а однажды разозлилась и так хлестнула Тома хвостом, что он отлетел в сторону и врезался в стену. На факультет он вернулся с огромным фиолетово-черным синяком в пол-бедра, а потом несколько дней сильно хромал.
Всем, кто спрашивал, что случилось, Том отвечал, что споткнулся, сбегая по лестнице. Минни, естественно, в это не поверила — Том уже успел приобщить ее к нашим прогулкам по парапету Астрономической башни. Она подозревала, что он упал вовсе не с лестницы и вообще чудом остался жив. Том отшучивался, но было видно, что ее тревога его раздражает. Он не хотел отвечать на вопросы и пускать Минни в свою жизнь дальше некоего предела. А для нее это было странно — как можно даже с близкими людьми устанавливать границы?
Разумеется, она могла бы оставить все, как есть, и ждать, пока Том изменится. В конце концов, многие женщины верят, будто смогут перевоспитать мужа. Том со своей стороны мог бы притвориться искренним — уж что-что, а это он умел. Но, должно быть, ему не хотелось врать, а Минни не хотелось терпеть. Поэтому они начали ссориться, и временами их разговоры в коридорах заканчивались тем, что кто-то из двоих разворачивался и уходил, не оглядываясь. Минерва казалась грустной и измученной, а Том — уставшим и раздраженным. На факультете он не ночевал, так что, думаю, они встречались по ночам в его подсобке и мирились. Но хватало этого ненадолго.
Том в те дни вообще с легкостью срывался по любым пустякам. Из-за того, что все вокруг готовились к экзаменам и слишком много думали, у него постоянно болела голова. Временами он не выдерживал и глотал двойную, а то и тройную дозу зелья, подавлявшего легилименцию, и потом еще сутки был сонным и плохо соображал. Я думаю, что Минерву пугали еще и эти перепады настроения — она ведь не знала, в чем дело. Будь это лет на двадцать позже, она бы решила, что Том принимает наркотики. Но в сороковые такое еще никому не приходило в голову, и оставалось списывать все на усталость и недосыпание.
