– Трагедию в Щелково написала сама Жизнь, куда там Пушкину и Достоевскому…, – такой была первая мысль Ивагина после прочтения заметки. Вторая, еще более ясная мысль, как пуля 410 калибра, чуть не разорвала его голову в клочья: «Господи, если я не остановлюсь в Игре, то рано или поздно погублю Катю».
Антон отчетливо понял, что, имея теперь возможность играть по-крупному, он не может рвануть стоп-кран. А чтобы спасти любимую женщину от последствий своей пагубной страсти к Игре, он непременно должен расстаться с Катей.
Ивагин обхватил голову руками, уткнулся в подушку и зарыдал – впервые за долгие годы. В последний раз он так горько плакал в Димитровграде, после похорон мамы. Терять Катьку, ставшую родным для него человеком, Ивагин не хотел, но гораздо сильнее не желал причинить боль любимой.
Как объяснить это Кате, Ивагин не знал.
…Все произошло так, как, наверное, и должно было произойти, если кто-то один из пары влюбленных имеет твердое решение расстаться.
Радостная Катюха, в последние дни совершенно поглощенная свадебными хлопотами, еще более похорошевшая в своем счастливом ожидании предстоящего радостного события, кошкой юркнула в щелку неприкрытой двери комнаты Ивагина. Грациозность ее была тем удивительна, что в руках она гордо несла два увесистых пакета. Белые ленты и кружева, торчащие из правого пакета, вернее верного указывали на то, что Катька купила свадебное платье.
– Ну, что, Антоха-картоха, покупаем квартиру на берегу Большого Черемшана? – игриво спросила Катя жениха.
– Это дело хорошее, – хмуро ответил Ивагин. – А может быть, нам хватит на жилье в Лобне?
– Почему же в Лобне, а не в Москве? – удивилась рыжеволосая красавица и с улыбкой съязвила. – Потому что Лобня – город стюардесс, которые облачены «Аэрофлотом» в твои любимые красно-белые цвета?
– Ну причем тут стюардессы, Катя. Просто аэропорт Шереметьево – почти что в Лобне, а «Шарик» – это главная воздушная гавань страны, – пояснил жених. – Да еще и носит имя Пушкина. Это ж фарт на всю жизнь обеспечен!
– И что из подъезда нашего лома в Лобне прямо к трапу самолета, и дальше в путь куда глаза глядят? – заинтерес овалась Катя.
– Ага, как ведьмы в ступе или на метле, – в глазах Антона загорелся бешеный огонек. – И здравствуй, Монте-Карло, Лас-Вегас, Париж, Висбаден. Все дороги нам теперь открыты…
– Что ты сказал? Куда мы полетим? – переспросила Катя, после чего затопала от ярости ногами и превратилась в Бабу-Ягу… Так часто бывает, когда женщины в своей Игре с любимым теряют последние иллюзии. И тут уж туши свет…
Катька влепила Антону такую звонкую пощечину, что тот едва устоял на ногах.
– Та знаешь, Ивагин, через какие унижения я прошла, чтобы найти деньги на твою Игру? Я бежала от Черняева, бежала от своего прошлого, надеясь встретить хорошего человека, чтобы стать ему опорой, я ждала настоящую Любовь, чтобы не за деньги, чтобы по велению сердца, а встретила тебя, – взвилась Катя. – Да ты, да ты даже хуже Черняева, потому что он лишь контролирует Игру, а ставку делаешь ты сам, Ивагин. Ты готов поставить на кон не только свою жизнь, но жизнь твоих близких, мою любовь к тебе…
С криком «ну какой же ты подлец», девушка со слезами на глазах выбежала из комнаты.
– Постой, а как же деньги Черняева? – попытался остановить девушку Антон.
– Да подавись ты этими деньгами, – донеслось уже из коридора квартиры Петровича.
На этом самом месте, возле «дивана страсти» в комнатке квартиры Петровича, пути влюбленных разошлись, как в море корабли.
На следующий день Антон сел на самолет в Париж. Уткнувшись затылком в подголовник своего кресла, измотанный переживаниями репортер уснул еще до взлета белоснежного «Боинга».
В улетном сне Ивагина в том самом кабинете на Мойке Александр Сергеевич Пушкин читал репортеру из будущего черновой вариант «Евгения Онегина»:
… и в усыпленье
И чувств, и дум впадает он,
И перед ним воображенье
Свой пестрый мечет фараон.
Виденья быстрые лукаво
Скользят налево и направо,
И будто на смех – ни одно
Ему в отраду не дано,
И как отчаянный игрок
Он жадно проклинает рок…
Всё те же сыплются виденья
Пред ним упрямой чередой;
За ними со скрежетом мученья
Он слабой следует душой.
Отрады нет… он, – поэт внезапно запнулся и стал медленно разбирать собственный почерк. – Все ставки жизни…
– Ах, договаривайте, Александр Сергеевич, не нужно щадить меня, – перебил поэта Ивагин. – Что тут еще непонятного:
«Отрады нет и вот финал –
Все ставки жизни проиграл».
Эпилог
Время сдвинулось чуть вперед. Лет на пять, а, может, и десять.
Бывшая модель Катя живет на Рублевке и воспитывает сына, как две капли воды похожего на своего отца – бывшего корреспондента Вечерки.
