– Предположить несложно. Если я с помощью старой графини открыл Германну секрет трех карт, то стало быть, мне известна тайна беспроигрышных ставок. Князь дорого бы заплатил за нее. Ему ведь нужен полный, тотальный контроль за Игрой.
– Вот дьявол, – чертыхнулся журналист. – А вы поможете мне, Александр Сергеевич, спасти Катерину?
– А вы женитесь на ней, господин Ивагин?
– Как только вырву ее из лап Темного! – горячо ответил Антон. – Ведь чтоб вы мне не говорили, я люблю Катю больше жизни.
– Вы уверены, что подарите девушке счастье, которое принесет успокоение ее душеньке? – поэт явно что-то недоговаривал.
– Я буду стараться изо всех сил, – живо ответил репортер. – Моя судьба в ваших руках, Александр Сергеевич.
– Увы, мой друг, ваша судьба в руках автора книги вашей жизни.
– Подождите-подождите, Александр Сергеевич, – Ивагина прошиб холодный пот. – Вы хотите сказать, что я Антон Иванович Ивагин – не настоящий, а только лишь литературный персонаж? И я лишь раб своего автора, как инженер Германн – ваш вечный крепостной?
– Ну нельзя же все бесконечно упрощать, как ваши лекции студентам по «Капитанской дочке», мой далеко не юный друг, – нахмурился поэт. – Вот вам пример для размышления. Скажите, существует ли придуманное мною Лукоморье? То-то же. И вы, Антон Иванович Ивагин, будете жить в сознании людей бесконечно, если ваш образ накрепко будет впечатан в народную память. Быть настоящим человеком для этого необязательно. Онегин ведь для многих поколений живее всех живых.
– Поясните, Александр Сергеевич. Я совсем запутался, – жалобно попросил Ивагин.
– Хорошо. Вот вы сожгли свой детский дневник и погубили душу мулатки, торговавшей своим прекрасным телом на Монмартре.
– Но ведь и вы, если я не ошибаюсь, спалили последние главы «Евгения Онегина», и ничего, жив в веках носитель боливара.
– А вы верно желали бы, чтобы я радостно встречал свободу у входа в Нерчинские рудники? – прищурился Пушкин.
– Ах да, я помню вашего зайца, который в декабре 1825-го перебежал дорогу из Михайловского в Санкт-Петербург, – Невероятно кстати, надо заметить, перебежал, а то, конечно же, и вы б примкнули к декабристам.
– Если б не тот заяц, Антон Иванович, месье Онегин мог умереть весьма скоропостижно, – спокойно ответил поэт. – А как у вас там с цензурой, позвольте поинтересоваться, милый Антон Иванович? Верно и слыхом о ней не слыхивали россияне 21 века?
– Ну что вы, Александр Сергеевич. Цензура – бессмертна. Но все ж таки утолите и мое любопытство. Каким это образом я погубил мулатку на Монмартре, жившую лишь в моем дневнике?
– Пускай красавица жила лишь на бумаге, но все-таки жила. Причем, одною лишь надеждой на встречу с вами, месье Ивагин, – укоризненно покачал головой Пушкин. – Поверьте мне, я знаю, о чем говорю. Будьте осторожнее, господа, со своими с рукописями. Уничтожая их, вы рушите великие сюжеты, добрые помыслы, убиваете возможность стать лучше в читателях будущих книг. Будем надеяться, ваш автор будет к вам более милостив, чем вы к сожжённой мулатке. Если, конечно, вы этого заслуживаете.
– Зачем же жалеть литературного героя, ведь он не настоящий человек? – Антон Ивагин в кабинете Пушкина готов был расплакаться как мальчишка от обиды, узнав, что он лишь плод сознания неизвестного ему автора. Хотя за время разговора с поэтом Ивагин раз десять ущипнул себя за причинное место через карман джинсов и всякий раз ему было невероятно больно.
– А что важней для человечества, Антон Иванович, судьбы реальных людей или придуманных книжных образов, ставших классикой мировой литературы? Ведь эти образы вдохновляют живущих быть лучше, дарят людям надежду, – продолжал Пушкин.
– А еще эти «образы» убивают, насилуют, бывают падкими до денег и, случается, всю жизнь невероятно азартны, – грустно произнес Ивагин.
– Человечество должно знать свои пороки, чтобы бороться с ними, – тяжело вздохнул поэт.
– И какие чувства испытывает творец живучих литературных героев?
– Он чувствует себя, конечно, божеством. Ведь великий литературный герой меняет мировоззрение миллионов живущих, а стало быть, оказывает влияние на ход реального времени. Есть, правда, тут невероятная проблема для творца литературных героев. Творя героев книжных, он может заиграться и начать режиссировать собственную жизнь, включая ее финал. Слишком эффектный жизненный финал, как это пошло, мой дорогой Антон Иванович. Вы уж мне поверьте…
– Выходит, это не вздор Германна в Аглицком клубе? Вы действительно спланировали свой уход из жизни через дуэль с Дантесом, чтобы не попасть в долговую яму? Чтобы император из чувства вины оплатил все ваши карточные долги? – журналист дерзнул задать Пушкину вопрос, так мучающий не только инженера Германна.
– Сударь, вы забываетесь. Мы не на допросе! – нахмурился поэт. – Ведь не за ответом на этот вопрос вы пожаловали ко мне.
– Да, вы правы, Александр Сергеевич. Я словно помешался. Просто помогите мне дать верный ответ князю Темному, – с болью в голосе взмолился Ивагин, как будто это он, а не Пушкин истекал сейчас кровью.
