Возвращаюсь поздно, опять затемно. Максимально оттягиваю, хоть и детали все десять раз проговорили. Время ей — и себе тоже даю. Пока еще сердце колотится и пока ему еще сладко. Растянуть эту сладость хочу.
И глаза буквально вмерзают в окна дома, — но там темнота. И даже красной тряпки топика не видно.
Я ожидал этого. Я даже где-то был готов. Но вдруг сгибаюсь, как будто мне со всей дури, до рези в глазах врезали под дых.
А чего ты ждал, Тигр, — ухмыляюсь мысленно самому себе, еле сдерживаясь, чтоб не расхохотаться во всю глотку над собой, идиотом.
Да ничего. Ничего я не ждал. Не я. Сердце, трепыхающееся, как птица в силке, чуда какого-то ждало.
Она просто сорвалась вчера, не соображала, что делала. Я должен был прогнать. А, получается, воспользовался. Кажется, еще же лепетала что-то, что собиралась уезжать таки, просто прогуляться напоследок решила…
И эти несколько шагов до двери длятся, наверное, целую жизнь. Почему, хотя, — наверное? Она уже разделилась на до и после. Только вот это мое «после» окончательно нахлынет на меня, когда я переступлю порог.
И обмякаю всем телом, прислонившись к двери.
Из кухни доносятся какие-то звуки, а весь дом переполнен каким-то кисло-сладким запахом.
Блядь, у меня таки, кажется, тахикардия. Причем — в каком-то особо остром ее проявлении. Потому что дышать не могу и руки к сердцу приложить хочется. И потом прошибает, а поднять глаза, — тоже не могу.
— Осталась, — выдыхаю, заходя таки в кухню. Как завороженный, — будто не со мной, во сне, — смотрю, как она над чем-то там порхает.
И тоже замирает, — еще не услышав моего голоса, — а шагов наверняка не слышала, я давно научился двигаться практически бесшумно, да и она что-то там себе под нос мурлыкала…
Замирает, вздрагивает спиной, — и не оборачивается.
Что у нее сейчас в голове? Не пробьешься. Никак не пробьешься туда, где твои собственные желания, где чувства и эмоции. Поэтому стальным нужно быть. Не чувствовать. Только меня, кажется, за много лет спокойствия теперь нагнало разом. В самой, мать его, глубокой, концентрации!
Подхожу сзади, останавливаясь у ее спины. Еще сильнее теперь ощущая напряжение, как будто звенит вот в каждом позвонке, — и мои от этого простреливает искрами.
— У меня или со мной? — хрипом тихим.
— С тобой, — не поворачивается, голову опустила.
— Света… Ты должна понимать. Я — не рыцарь. И даже не просто обыкновенный мужик. Со мной — трудно. А иногда рядом со мной и опасно. И я в этой жизни не в шахматы играю. Это — стрем, Света. Даже, я бы сказал, — где-то жесть. И я сам такой же, — стремный и жесткий. Я тиран, во всем. И я не изменюсь, Света.
— Да поняла я уже, — вздыхает тихо, долго. — Поняла, Артур. Каждый раз сердце выскакивает, не зная, — вернешься ли и целым.
— Тогда — зачем? Наверняка ты, детдомовская девочка, больше всего мечтала о нормальной жизни. Спокойной, в меру сытой, с улыбками, мороженным там по вечерам в какой-нибудь кафешке и, главное, — без нервов. Без напряжения и страха. Так? — уже давлю. На обоих давлю, на себя и на нее. Хлестко бью, — но ведь нельзя иначе. Есть вещи, которые отсекать нужно, пусть и больно, пусть даже от боли этой выворачивает. Идиоту ведь ясно, — для нее лучше всего, чтобы уехала. А я уже не могу. Не могу прогнать. И отпустить не могу. Разве только она сама.
Вздрагивает. Потому что понимает, — прав я. На миллиард процентов прав!
— Если бы сердце еще умело слушать логику, — опять вздыхает, но на этот раз я уже слышу во вздохе улыбку. — Но оно — не умеет, Артур. Не выбирает, кого ему любить удобно, понимаешь. Оно не простит мне, если я его предам.
Блядь! Сказала! В сознании это сказала, не после оргазма, отключаясь!
А у меня кулак сжимается до хруста и встряхнуть ее хочется. Чтоб повторила. Потому что, кажется, мне будто в уши песка насыпали, и… Может, послышалось? Так и стою, превратившись в гребаную статую неподвижную. И она стоит, — даже, кажется не дышит почти.
— Ты любишь сливовый джем? — хрен знает, сколько длилось наше молчание, в котором только два дыхания будто схлестнулись, — ее, еле слышное, робкое, — и мое, такое, как будто кочегарку сейчас взорвет. Кажется, — ее все же победило.
Света.
Еще не окончательно проснулась, но, даже не открывая глаз почувствовала, что его нет.
И не только в постели, но и в самом доме.
Искала какую-то записку, но он ничего не оставил, — ну, конечно, размечталась я. То, что Тигр был нежным со мной этой ночью, еще не означает, что он вдруг стал бы романтиком.
И все равно, — ждала чего-то. Надеялась, может все же черкнул хотя бы пару строк, — на кухне или в гостиной оставил. Ну, хотя бы просто «здравствуй» Или «у меня дела». Пусть даже без «целую» или «спасибо, это была чудесная ночь». Но я ведь знала, что так и будет. И хочу его, принимаю его — любым. Или, наоборот, — потому и люблю, что такой?
Ни о чем не жалею, нет, — разве можно о таком жалеть?
Я счастлива.
И, что бы ни произошло с нами дальше, — для меня именно то, что было ночью всегда будет моим первым разом. Шикарным, феерическим, сумасшедше-блаженным, и, главное, — с тем, кого люблю…
