Студенты расходятся в полном молчании. Никому не хочется шутить, стебаться, даже просто разговаривать не хочется. Мы с Оливкой тоже молчим. Она всю дорогу лишь хлопает глазами и время от времени всхлипывает.
А я думаю. Я уже поняла, что наша лицейская Игра по сравнению с Игрой, которую устроили местные мажоры, детская песочница. Тут своими силами точно не обойтись. Но и оставлять все как есть тоже нельзя.
Есть только одно верное решение — больше выяснить, получить неопровержимые доказательства и с ними идти в полицию.
Я не знаю точно, как построен у тайного клуба весь процесс, но уверена, что без видео или хотя бы аудио доказательств все обвинения окажутся пустым сотрясанием воздуха.
Всего лишь переписки в отдельном чате. Но каким законом это запрещено?
Тотализатор? И что? Никто не запрещает делать ставки, какой из студентов сколько баллов наберет.
Есть рейтинг, а значит появляются ставки. У нас в лицее деньги даже не упоминались, только баллы. И если Топольский по уши увяз в этом дерьме, то он точно проследил, чтобы деньги нигде не фигурировали.
Значит я должна получить эти доказательства. Должна выяснить, какая роль в этом всем Никиты, и...
От неожиданности торможу в дверях общежития так резко, что сзади налетает Оливка.
— Ты чего? — она удивленно останавливается, а я даже рот приоткрываю.
Так это я все из-за Топольского? Я из-за него хочу сначала сама докопаться до правды, чтобы его не подставить?
Это открытие неприятно царапает. Ложусь спать, но уснуть не могу, продолжаю думать о Никите.
Я его ненавижу, мне на него наплевать. Но перед глазами встает серое безжизненное лицо, и сердце сжимается.
Утыкаюсь в подушку, закусываю запястье и реву.
От осознания, как его Лия подставила Топольского, тошно. Он циничный мажор, но почему-то то, что Лия девственница, его зацепило. А она решила этим манипулировать.
Реву не только из жалости к Никите, а и к себе. То, как бережно Топольский относится к Лие, цепляет. Это я для него набившее оскомину прошлое, за которое неловко и неприятно даже перед самим собой.
Без конца прокручиваю, как он берет ее руку в свои и прижимается губами...
Разве когда нет никаких других чувств кроме чувства вины, так делают? Да, меня это задело, потому что на миг, на короткое время я увидела прошлого Никиту, которого любила. И может даже до сих пор люблю.
«Разлюбиться не могу...»
И я не могу, Демон. Мы с тобой оба товарища по несчастью.
***
На следующий день в коридорах универа непривычно тихо. Все стараются передвигаться бесшумно, разговаривают тихо, больше шепчутся.
Я чуть шею не свернула, выглядывая «Мазерати» Топольского, но на стоянке перед универом его нет. Значит, Никиту задержали? Или он просто забил на лекции?
В обеденный перерыв тоже не так шумно как обычно, Ника по прежнему не видно. После занятий Оливка идет в библиотеку, а я хочу отобрать вещи в стирку. Но только успеваю разложить на кровати одежду, как открывается дверь и вламывается Никита.
Его лицо уже не похоже на обломок серого камня, наоборот, на скулах горят пятна. Глаза тоже горят, только нехорошо так, Мне не нравится.
— Где твой чемодан? — он распахивает шкаф и поворачивает голову. — Твой белый?
Не успеваю кивнуть, он уже его достает и бросает на пол. Начинает сгребать туда одежду, а я наблюдаю как заколдованная, ни слова сказать не могу. Пока наконец не возвращается способность говорить, и тогда я прокашливаюсь.
— Ты что творишь, Топольский? Зачем мне чемодан?
Он выпрямляется и говорит, глядя в глаза.
— Затем, что ты сегодня же отсюда уезжаешь.
Возмущение переполняет так, что я захлебываюсь. Он всерьез считает, что имеет право распоряжаться моей жизнью?
Бросаюсь к чемодану, достаю обратно вещи и забрасываю в шкаф. Хочу закрыть чемодан и запихнуть обратно, но Топольский отбирает его и снова бросает на пол. А я снова складываю.
— Сказал, отойди, — Никита берет меня за локти и отталкивает в сторону.
— Кто ты такой, чтобы указывать мне, что делать? — огрызаюсь и упрямо хватаюсь за чемодан.
— Ты сейчас же соберешь вещи и уберешься отсюда, — голос Никиты звучит угрожающе.
— Иначе что? — вскидываю голову.
— Иначе пожалеешь, — он понижает голос ровно настолько, чтобы было слышно только мне.
— Вот, смотри, — поднимаю руку, согнутую в локте, перед его глазами оказывается мое запястье, — только смотри внимательно. Ты видишь здесь браслет?
Никита молчит, сверлит меня глазами.
— Правильно, не видишь, — подтверждаю очевидное, — потому что его нет. А значит, я тебе не принадлежу, Топольский. И ты не имеешь никакого права распоряжаться моей жизнью, я не твоя собственность...
Но Никита вдруг обхватывает запястье ладонью и сильно сжимает. Неожиданное прикосновение обжигает, словно меня обмотали высоковольтным проводом и пустили электрический ток. Его рука по-настоящему горячая, и кажется, что под ней моя кожа вздулась волдырями.
Она вот-вот обуглится и совсем отвалится. Представляю лицо Топольского с обгорелой головешкой в руке!
