Игры. Нерассказанное [сборник] полностью

– А какую награду ты хочешь, лгунья моя?

Хочу… Я никак не могла выжать из себя окончание этой фразы, даже просто сказать: я хочу, чтобы ты дошел до самого маяка. Нет.

– Не знаю.

– Неведомый дар? – Гарри вскинул брови. – Ну, поистине сказочный сюжетец, Анна Слева Направо и Справа Налево!

– Страшно? – полюбопытствовала я. Такой Гарри нравился мне куда больше, чем тот, что молчал три дня.

– До смерти, – с улыбкой ответил он. – По рукам.

Бумаги у нас так и не появилось, так что Гарри начертил задание на салфетке.

Я оценила количество черточек и пробелы между ними.

– Это одно слово?

– Да, одно.

Я сощурилась. Не случайно он дал мне неограниченное количество попыток. В алфавите всего двадцать шесть букв.

– Е, – начала я.

Гарри достал еще одну салфетку. Я думала, сейчас он начнет рисовать виселицу, как и полагается, а он изобразил овал.

– А.

На салфетке появилась плавная, изогнутая линия – наметка для будущего глаза.

Кому-то из нас было не занимать уверенности в себе. Кому-то, но не мне. Я сощурилась и перечислила остальные английские гласные, включая Y.

Тем временем глаз принял более отчетливую форму, и я с удивлением поняла, что Гарри – весьма неплохой художник. Это был вовсе не человечек с палочками вместо рук и ног, а эскиз довольно детального портрета. Мне вспомнилось, как он обещал пририсовывать мне по волоску, если придется.

– Слов без гласных не бывает, – заметила я.

Гарри только пожал плечами.

– А я не говорил, что слово будет написано буквами.

– Ну а чем же тог… – Я осеклась. – Цифры. У нас тут что, шифрованная «Виселица»?

– Кажется, у меня в крови любовь не только к азартным играм, но и ко всяким коварным уловкам, – подметил Гарри, поигрывая ручкой, будто миниатюрной дубинкой. – В свою защиту хочу напомнить, что у тебя столько же попыток, сколько волосков на голове, звезд на небе или потенциальных способов стереть с моего классически прекрасного лица самодовольную ухмылку. Наверняка ты часто об этом размышляешь.

– Не такой уж ты и красавчик, – мрачно возразила я.

Он улыбнулся.

– Кстати, по-итальянски «лгунья» будет bugiarda, ты знала об этом?

Я стала перебирать числа от одного до двадцати шести, и быстро стало ясно, что код, придуманный Гарри, будет ой как непросто взломать. Только четыре догадки не обернулись новым штрихом на салфетке: 5, 3, 7 и 2. Каждая цифра использовалась лишь один раз, а остальные слоты так и остались незаполненными.

– А чисто теоретически, – начала я, многозначительно взглянув на Гарри. – Какой числовой диапазон ты выбрал для своего шифра?

– Теоретически? От двух до трехсот десяти.

Трехсот десяти? Наверняка это тоже не случайно.

– Еще догадочки будут? – насмешливо спросил Гарри. Я старалась не думать о том, насколько же детальным станет его рисунок, пока я переберу все оставшиеся варианты.

Я уставилась на салфетку с заданием.

Не стоит спешить. Надо обдумать головоломку со всех возможных сторон, пока он не направил меня по выгодному ему одному пути.

– Положи ручку и встань, – приказала я. – На сегодня хватит.

Днем у меня было дежурство в больнице, а потом я пришла в барак и продолжила трудиться над разгадкой. Я назвала все числа между двадцатью семью и тремястами десятью. За время работы я не смогла придумать стратегии выигрышнее.

Пока на одной салфетке появлялись новые цифры, мой портрет на другой становился все реалистичнее. Я ошиблась, мысленно назвав Гарри прекрасным художником.

Правильнее было бы сказать – выдающийся художник.

И дело не в том, что он мастерски уловил мои черты. А в том, как он их передал. Мои широко расставленные глаза словно бы смотрели куда-то вдаль. Выражение у них было почти мечтательное, и это слишком уж резко контрастировало с напряжением, которое угадывалось в челюсти. Губы Гарри изобразил слегка приоткрытыми, а между бровей наметил две тонкие складки – как будто я почти хмурюсь. Скулы нарисовал острыми, но щеки при этом казались мягкими. Шею он нарисовал длинной, волосы – распущенными и слегка растрепанными, точно я стою на краю обрыва, а ветер дует мне в лицо.

И все же общее впечатление от портрета не навязывалось отдельными деталями – его нельзя было назвать мягким, или жестким, или острым, или мечтательным. Скорее, живым.

Уж не знаю, как ему удалось нарисовать меня, не приукрасив ни одну из моих черт и не навязав мне несуществующих эмоций (тогда можно было бы говорить хоть о какой-то художественной вольности). Этого не было и в помине. Ни один штришок не вызывал ощущения, что это вовсе не я, при этом рисунок никак нельзя было назвать невыразительным.

– Что думаешь? – спросил он, отвлекая меня от размышлений.

Я сказала себе, что он интересуется вовсе не моим мнением о портрете, и сосредоточилась на загадке.

39 38   32   44   45  310  53   35     5     34   22     3       7       2     42

Я так надеялась, что в шифре встретятся повторяющиеся цифры, а лучше их комбинации, но, увы, повторов там не было.