Она прикрыла ему рот ладонью:
— Замолчи!.. Не говори больше ни слона об этом!.. И запомни: меня ничего не пугает… Я хочу… хочу иметь от тебя ребёнка!
Владимир на какой-то миг разжал объятия, Леночка быстро выскользнула из них, решительно набросила на дверь крючок и задёрнула на окнах занавески.
— Любимый!.. — прошептала она, и её сильные девичьи руки с новой силой обхватили шею Владимира.
И время для лейтенанта замерло… Он словно бы впал в беспамятство…
… Домой он заскочил уже под самое утро, проклинал себя за всё на свете — и за неумелую и пылкую любовь с Леночкой Спасаевой, и за то, что так предательски мало побыл, пообщался с мамой, а время уже — увы! — торопит его в дорогу…
Мать молча и сиротливо сидела у стола перед ровно горящей свечой и печально, не мигая, смотрела на родненького сына. Владимир смутился, ещё более остро почувствовал свою вину и ещё раз крепко-прекрепко обнял мать.
— Прости меня, родная, — прошептал он, и снова глаза его непроизвольно увлажнились.
— Что ты, сынок! — мать нежно погладила волосы сына, совсем как в детстве. — Бог с тобой!.. Ваше дело молодое… Я ни капельки не осуждаю тебя… Не бери ты дурного в голову…
— Прости, мама, мы так обо всём и не поговорили… А я… я обещал ведь тебе…
— Ничего, Вовочка, миленький ты мой, мы ещё обо всём — обо всём после войны проклятой поговорим да побалакаем. Наговоримся вволю. Лишь бы живы все были… Лишь бы живы…
Владимир, протерев рукой глаза, тяжело вздохнул:
— Мама, мне пора уезжать.
— Я знаю, сынок… Я тебе рюкзак уже сготовила… В дорогу…
— Мама, милая! — опять задохнулся в приливе любви и нежности к матери своей родной Владимир. — Прости!.. Виноват я, что мало побыл с тобой…
— Перестань, Вовочка, не надо. Ты мне вот что ответь: может, не нужно тебе было из штаба на фронт проситься? А, сынок?… Ведь там стреляют…
— Мама, я же тебе всё уже объяснял…
— Хорошо, сынок, больше не буду: вольному — воля…
«Вольному — воля… — резануло в памяти лейтенанта. — А ведь я это уже где-то слышал. Но где?… Господи, да эго же на днях было — Ротмистров мне тоже так сказал…».
— Сынок, передавай мой привет братикам своим, моим сыночкам Вале и Васе. Скажи, люблю я их… И живыми домой жду…
… Во дворе громко и недовольно зафыркала лошадь, заскрипели, застонали полозья саней по морозному снегу: это родственник их дальний дед Шилка подрулил на своей кляче к хате Кошляковых, чтобы довезти молодого офицера Владимира до железнодорожной станции.
Владимир взял рюкзак, накинул его на плечи и в последний раз взглянул в провалившиеся и почерневшие от бессонной ночи глаза матери…
Колесо завертелось. Закрутилось колесо решения организационных вопросов: создавалась новая армия, а это требовало огромного количества физических сил и крепкого — морального духа. Конечно же, Павел Алексеевич Ротмистров знал, и, между прочим, не понаслышке, что создавать что-либо в жизни вообще — трудно, но что он встретится вплотную — сам лично — с такими выматывающими душу и сердце трудностями, не представлял себе даже и в мыслях. Отступать, однако же, было уже поздно… Да и не привык он от чего-то отступать.
Буквально через день после того памятного, заставившего его поволноваться совещания у Сталина, Павла Алексеевича срочно вызвали в Генштаб. Когда он прибыл туда, ему встретились многие его знакомые — и давнишние, и новые. Б Генштабе Ротмистрова уже с нетерпением ожидал командующий бронетанковыми и механизированными войсками генерал-полковник Карпенко. Там же находился и тревожно озабоченный чем-то генерал Боков.
— О, Павел Алексеевич, здравствуйте! — искренне обрадовался он появлению Ротмистрова. — Я, поверите ли, очень рад вам! Честное слово!.. Вы знаете, я вчера делал очередной доклад товарищу Сталину и, чёрт побери, узнал, что Верховный полностью одобрил высказанные вами накануне предложения.
— Всё разве? Тогда я очень рад! — сказал Ротмистров, слушая внутреннее тревожно-радостное биение своего сердца.
— Погодите, я не всё ещё сообщил вам, генерал: Иосиф Виссарионович не только одобрил ваши предложения, но и подписал директиву о формировании 5-й гвардейской танковой армии…
Тут шумно вмешался Федоренко:
— Павел Алексеевич, дорогой, вы и мне работёнку задали, да такую — что будь здоров!..
— И вам? Работёнку? Не может быть!..
— Вот вам и «не может быть!» — рассмеялся Федоренко. — Верховный поручил Генштабу совместно с моим управлением — с моим! — тщательно разработать проект структуры танковых армий. Новых… танковых… армий!.. Поняли? Так что — с вас причитается, дорогой Павел Алексеевич! Естественно, не сейчас, а когда проект будет утверждён…
— Павел Алексеевич, — засмеялся в свою очередь Боков, — если уж будете магарыч набирать генерал-полковнику Федоренко, то и мне не забудьте граммов эдак двести хмельного и крепенького чего-нибудь плеснуть. Хотя бы за вполне приемлемую и — хорошую новость.
— За какую ещё новость? — спросил Ротмистров, блеснув очками на Бокова.
