— Ох, Миронушка, чует моё серденько, ну что не зря приходил этот проклятущий одноглазый полицай!.. Ох, надобно ж нам Настюху немедля прятать от лиходея одноглазого!
— Окстись, старая! Охолонь… Ничего этот выродок Настасии не сделает. Мы-то на что, не заступимся, что ли?
Молчавшая до сих пор Настя подняла голову, неслышно вздохнула:
— Может быть, мне в Береговое стоит вернуться?
Тётка Феклуша промолчала, думая о чём-то тяжёлом и непонятном, а дядька Мирон сказал:
— Погоди, милая Настасия, дай покумекать немного. Что-нибудь да придумаем, решим…
А между тем Митька Клык, идя впереди, спрашивал у Васечки:
— Я вижу, сынок безусый, ты вроде бы чертовски влюбился в ту деваху береговскую, а?… А ничего девка — сочная, самый смак. Я таких, как она, дю-ю-же обожаю.
Васечка тяжело вздохнул.
— Она, и правда, нравится мне, — сказал он. — Ах, если бы не война!..
— «Очень нравится», — передразнил Клык. — Мне она, может быть, тоже понравилась.
Васечка резко остановился, глухим, словно бы и не ему принадлежащим голосом, проговорил:
— Не надо шутить так, господин старший полицейский. Я не позволю…
— Чего, чего? — тоже остановился Клык. — Не позволишь? Мне не позволишь?
— Я убью вас, если вы к Насте… притронетесь…
Клык пристально пробуравил лицо Васечки единственным глазом и вдруг… захохотал.
— Молодец! Ей-Богу, молодец!.. Смелость у тебя уже появляется! Хвалю! И не слушай меня, я — пошутил. Пойдём, сынок безусый, по имени Васечка. Пойдём… и ни о чём не думай. У нас с тобой теперь одна дорога.
Василий, как ни спешил, всё равно опаздывал. То и дело он нервно поглядывал на часы — в его распоряжении оставалось всего каких-то несчастных полчаса — и упорно продолжал пробираться сквозь ряды боевой техники, сквозь многочисленные толпы солдат и офицеров, ежеминутно спрашивая у всех, не видел ли кто случайно, где остановился медсанбат. Но никто ему ничего определённого не отвечал: то ли и самом деле не знали, где сейчас расположились медики, то ли не до лейтенанта было с его наивными вопросами. И отчаявшийся вконец Василий Кошляков хотел уже всерьёз плюнуть на свою затею встретиться перед надвигающимся сражением со своей пассией Алиной, как вдруг его кто-то окликнул. Он обернулся на голос. К нему шёл знакомый лысеющий майор медицинской службы.
— Ты чего это здесь болтаешься, парень? — спросил он, широко улыбаясь и благоухая одеколоном с чисто выбритого лица. — Да ещё с таким видом, будто бы кого ищешь.
— Здравия желаю! — обрадованно козырнул Кошляков. — Вы правы, товарищ майор, я действительно в труднейшем поиске. Но ищу не кого-то, как вы выразились, а именно Альбину.
— Ну да?
— Именно! Подскажите, где находится этот чёртов медсанбат?
— Не надо, Кошляков, так низко и пошло выражаться о высоких духом военных медиках. Ты ещё ни разу к нам не попадал, кроме как по амурным делам? И не дай Бог! Лучше живи здоровым и сильным…
— Товарищ майор! — взмолился Василий и нетерпеливо постучал пальцем по циферблату часов. — Товарищ майор!.. Я опаздываю!..
Майор посерьёзнел:
— Понял! — сказал он и ткнул пальцем в сторону. — Там… Прямо иди… Не сворачивай — и упрёшься…
Алина увидела Василия чуть раньше, чем он её. Увидела и стремглав бросилась к нему навстречу. Она с разгона обняла его за шею, начала осыпать озабоченное лицо Кошлякова жаркими прерывистыми поцелуями.
— Алина, что с тобой? — улучив момент, еле продохнул Василий.
— Ничего, ничего, — пробормотала Алина, продолжая, по-прежнему, осыпать его страстными прикосновениями губ.
Наконец она выдохлась и остановилась, бессильно повиснув на нём. Василий смущённо огляделся по сторонам, сказал:
— Алина, ты чего так? Люди ведь смотрят…
— А мне всё равно, Вася. Понимаешь, я люблю тебя! И чувствую, как любовь моя с каждым днём, с каждым часом становится всё сильнее: всё невыносимее мне быть без тебя… Я уже не могу жить, не видя тебя!
— Я тоже люблю тебя, Алина! Только вот сейчас я пришёл к тебе проститься: предстоит трудное сражение и кто знает…..
— А какие сражения бывают лёгкими, Васечка мой милый?
— Да, да, ты права — лёгких битв не бывает. Да ещё — и без жертв. Я, конечно, не верю, что умру именно здесь, под какой-то Богом забытой Прохоровкой, но, всё равно, я пришёл, чтобы сказать тебе, как сильно я тебя люблю. И эти слова я буду теперь говорить тебе перед каждым сражённом. До самого последнего дня войны. До победного дня,
