Клык и Васечка, взбодрённые зверски крепким самогоном, орали, как оглашённые. Старались! Но — напрасно: немцам их пение не нравилось, и они брезгливо морщились.
— Найн! Найн! — поднял руку унтерштурмфюрер. — Где музикальность? У вас — как это по-рюсски? — медведь наступиль на ухо…
Дитрих склонился к Хорсту и начал ему что-то доказывать: тот слушал, улыбался слегка и несогласно покачивал головой. И тогда Дитрих взглянул на полицаев.
— В хуторе есть красивый женьщин? — спросил он.
Клык подумал немного и сказал:
— Найдём, господин унтерштурмфюрер, поищем. Есть тут одна бабёнка знойная, Верцей зовут, Хомяковой. Кла-а-асс!..
Васечка вытаращил было глаза на Клыка, но тот негромко процедил сквозь зубы:
— Цыц, падло! Убью!
— Карашо! Карашо! — расплылся в улыбке немец. — Митья, веди меня к женьщин. Бистро, бистро!
— Айн момент, господин офицер! — ответил Клык. — Скажите, а господин оберштурмбанфюрер тоже идёт с нами?
— Найн! — засмеялся Дитрих. — Господин Хорст сказаль, что он имейт такой возраст, когда сделаль женьщин предложений и очень боится услышать от неё положительный ответ. Господин Хорст желайт отдих.
Верца Хомякова была во дворе, когда пьяная процессия остановилась у её избы. Дитрих, увидев её, сразу же восхищённо зацокал языком:
— Хороший русский баба! Гут! Гут!
Верца испугалась не всей этой пьяной процессии, она испугалась Клыка. Скрытым в глубине души шестым чувством она поняла, что одноглазый полицай зашёл к ней неспроста. Она сразу же вспомнила тот день, когда этот человеческий отброс нахально и безбоязненно насиловал её, как она потом с трудом и отвращением долго отмывалась ото всего того, что этот одноглазый циклоп оставил на её теле, на её одежде. И тело и одежду она отмыла, но как вот душу отмыть? Чем? И отмоется ли она когда-нибудь вообще?
— Чего уставилась? — сально ухмыльнулся Митька, пьяно икнув, и от его голоса Верца вздрогнула. — Принимай гостей, приглашай в хату!
Верца стояла, как вкопанная, невидяще смотря мимо «гостей»; она в эти минуты словно закаменела и даже не очнулась тогда, когда Клык, что-то говоря, взял её за руку, а потом, плюнув ей под ноги, сам направился в дверь хаты. Верца очнулась от этой необычной закаменелости лишь тогда, когда её грубо обхватил за талию и небрежно, словно вещь, поволок к сараю эсэсовец. Она очнулась, дико закричала и начала руками из всех сил бить и царапать холёную физиономию фашиста.
Немец что-то злобно забормотал по-своему, не совсем удачно уворачиваясь от рук Хомяковой, но тут же споткнулся о какое-то бревно и, вместе с Верцей, упал на землю. Митька Клык яростно, словно коршун, бросился на помощь Дитриху. И тогда Верца крикнула:
— Стойте! Стойте! Бросьте меня, не держите! Я сама…
Ей поверили: Верца встала и, обречённо бросив «Идите за мной!», медленно пошла к сараю. Клык, облизнувшись, тронулся было за ней, но немец легонько отстранил его.
— Митья, не спеши! — сказал он. — Ви с помощником соблюдайт ошередь!
Васечка стоял у плетня, бессильно опершись на винтовку, и пьяно крутил головой, не соглашаясь с Дитрихом. Он сейчас совсем ничего не хотел. Хотел только одного — спать.
Унтерштумфюрер до дверей сарая не дошёл. Он вдруг словно бы наткнулся на невидимую стену и замер с широко раскрытыми глазами: из сарая с вилами наперевес чёрной пантерой выскочила ошалевшая ото всего свалившегося на неё Верца Хомякова.
— Заколю-ю-у-у! — закричала в безумии она, и четыре металлических рожка, четыре острых стрежня ринулись на сближение с грудью безвольно застывшего на месте Дитриха.
Клык еле успел вскинуть автомат, и очередь откинула Верцу Хомякову от немца, ударила её о стену сарая, сразу же обильно оросив её кровью, а затем бросила на землю.
Дитрих глядел не на купающуюся в крови Верцу, а на вилы, хорошо воткнувшиеся в землю у самых его ног.
— О, майн гот! — только и прошептал он, машинально стирая со лба мгновенно выступивший пот.
Васечка, из крови которого быстро уходил хмель, трясся, как паралитик, у плетня. Клык смерил его презрительным взглядом, подошёл к немцу.
— Господин офицер, — участливо спросил он, — не задело вилами-то?
Дитрих мотнул головой н облегчённо вздохнул:
— Сюмашедьший баба!
— Ну и слава Богу! — сказал Митька. — Обошлось… Ну. что, господин офицер, теперь домой идём?
Унтерштурмфюрер взглянул на Клыка, как-то странно усмехнулся:
— Не поняль? Ти хочешь сказать, что праздник окончиль?… Найн! Веди к другой женьщин! Я не меняйт свой решений…
— К другой? — переспросил Клык и задумался, а потом, посмотрев на трясущегося Васечку, облегчённо хмыкнул: — К другой, так к другой. Идёмте!
Дядька Мирон поздно заметил немца и полицаев; когда он их увидел, они уже по-хозяйски шли по двору к дверям.
— Господи, пронеси! — выдавил дядька Мирон, быстро крестясь.
