— Так точно, товарищ командующий фронтом! — взволнованно ответил Ротмистров, положил трубку и тут же потребовал связать его с генералом Труфановым.
Услышав знакомый голос, Ротмистров прокричал:
— Я вам приказываю, товарищ генерал, — немедленно, форсированным маршем, двинуть подчинённые вам части в район прорыва противника на участке 69-й армии!
— Не расслышал, повторите! — попросил Труфанов: в трубке действительно шипело и трещало. — Повторите, где?
— На участке 69-й армии! И там совместно с её войсками вам надлежит остановить немецкие танки. И запомните, генерал Труфанов, вы должны, обязаны ни в коем случае не допустить их продвижения в северном направлении.
— Вас понял!..
… Ночь кончалась. Ночь шла на убыль. И наступал рассвет. И пока ещё не кровавый…
Фёдор Полежаев лежал на замызганной до безобразия фуфайке, раскинув широко ноги, руки он подложил под голову. Вперив взгляд в ночное июльское небо, он пристально и неутомимо разглядывал бесконечно далёкие звёзды, весело подмигивающие ему.
— Интересно, — ни к кому особо не обращаясь, проронил Фёдор, — есть ли на звёздах жизнь? Живут ли там люди или, допустим, существа, нам подобные… Интересно…
Валентин Кошляков, сидя у самого танка, думал о Фаине. Василий сказал, что она передавала ему привет. Вот Валентин и морочил себе голову — с чего бы эта… эта дерзкая и противная девчонка опять ищет его расположения? Нет, он — Валентин — человек гордый, он не унизится до того, чтобы пойти на примирение. Оскорблённые и обманутые мужские чувства всячески противились этому. Однако, сердце — распроклятое сердце, кричало о другом, о том, что он — лейтенант Кошляков, любит и очень даже любит эту взбалмошную вертихвостку по имени Фаина. И сердце лейтенанта звало, манило к обманувшей его, но всё равно желанной девушке.
Очнулся от дум Валентин по самой что ни есть простой причине: кто-то самым безапелляционным образом дёрнул сто за рукав.
— Товарищ лейтенант, вы что, спите? — вопрошал его Фёдор.
— Я? Нет, я не сплю. Тьфу, дьявол, напугал ты меня…..
— Товарищ лейтенант…
— Ась?
— Как вы думаете, есть жизнь на звёздах?
— Фёдор, ну откуда я могу это знать? — вздохнул Валентин, недовольный тем, что прервали ход его мыслей. — Тебе сподручнее в сто раз это знать.
— Мне? Почему?
— Да потому, что ты в Бога веришь. А Бог, если верить священному писанию, всё сотворил сам. Значит, он знает, где есть жизнь и цивилизация, а где — нет. Вот и спроси у него, помолись…
Фёдор на некоторое время замолчал, обидевшись на Котлякова, а затем глуховато попросил:
— Товарищ лейтенант, почитайте стишки. Свои…
— Нет, Полежаев, мне неохота.
— Тогда спойте чего-нибудь, у вас это хорошо получается.
— И петь я, Фёдор, не буду. Нет настроения.
Фёдор помолчал.
— Воля ваша, — наконец выдохнул он, — не хотите, как хотите. А у меня есть настроение, и я спою.
— Валяй, — согласился Валентин, — пой!
Фёдор слегка откашлялся и тихо запел;
Валентин, собравшийся было снова помечтать о Фаине, передумал это делать; песня была ему совсем незнакомой, но очень уж хорошей, и он невольно стал вслушиваться в слова её и в душевную мелодию.
Подошли Василий и Владимир, осторожно и тихо присели около брата. А Фёдор продолжал песню.
Фёдор не успел закончить последнюю строку, как его прервал чей-то голос:
— Вы почему это поёте в такое время?
Все обернулись на голос. Луна высветила бледное лицо Никанора Зенина.
— Я спрашиваю: почему вы поёте?
Полежаев вскочил, вытянулся в струну:
— Виноват, товарищ капитан! — неловко отчеканил он.
— А в чём, собственно, дело, капитан? — недоумевающе спросил Валентин.
— А в том, товарищ лейтенант, что петь сейчас нельзя. Тишина вон какая стоит, немцы рядом. Прислушаются — и враз накроют. И не одного певца, а… Короче, соблюдайте тишину.
Валентин хотел было ответить Никанору резкое, злое, по Владимир удержал его.
— Не надо, братуха, пусть он себя почувствует небольшим начальником, — сказал он. — Зенин у нас — ка-пи-та-ан!
Зенин зло сплюнул на ядовитое, замечание Владимира и зашагал прочь. А. Владимир улыбнулся;
