Усатый присел на колено, взял на прицел Ахметку, толкавшего в воду лодку. За спиной урядника из-за кустов поднялись три головы в казачьих фуражках.
— Стреляй же ты, Микитенко! — крикнул кто-то.
В этот миг Ахметка, подскользнувшись о тинистый валун, плюхнулся в воду. Казак выругался и снова приложился к ложе карабина. Знаур отчетливо вспомнил: ночь на берегу Терека, конные чекисты, армавирский Клява целится прямо в кожанку особоуполномоченного…
Так же решительно, как тогда, Знаур нажал на спусковой крючок. От выстрела наган дернулся вверх… Урядник выронил карабин, взмахнул руками и какое-то мгновение не опускал их, стоя на коленях.
— Плывите!
Он прилег на камнях за кустом и еще раз выстрелил в казаков.
— Лезь в лодку! — с тревогой крикнул Ахметка Знауру.
— Прыгай скорей! — торопил Костя.
Но Знаур будто и не слышал окликов.
Он думал: «Надо выстрелами отвлечь казаков. Пусть хоть один доберется до правого берега и доставит шпионские бумаги. Уплыть троим немыслимо: на воде казаки расстреляют всех…»
Друзей относило все дальше. Дозор притаился. «Ждут, шакалы, когда у меня кончатся патроны…» — сказал про себя Знаур.
Чуть слышно плескались волны Кубани. Знаур оглянулся — лодка подходила к середине реки, где быстрина играла переливчатым золотом потухавшей вечерней зари. И в эту тихую минуту снова вспомнились слова матери: «Зачем, зачем ты покинул меня, ма хур…»
…Ахметка отчаянно греб единственным веслом. А с другой стороны стремительное течение выпрямляло лодку, и она быстро подавалась к берегу.
Костя обернулся, сложил ладони рупором и закричал:
— Плыви-и-и, скорей-ей!
— Скоре-е-ей! — как эхо, подхватил Ахметка.
На левом берегу, где остался Знаур, снова раздались выстрелы. Костя увидел, как их друг, отстреливаясь, бросился в воду и поплыл. Казаки открыли огонь. Долго чернела на волнах Знауркина голова, а потом скрылась где-то в быстрине…
Почти у самого берега вражеские пули догнали и лодку. Упал Костя. Ахметка бросил весло, схватившись за руку. Но к лодке уже бежали красноармейцы…
Передний махал рукой и что-то кричал разведчикам. Теряя сознание, Костя узнал в нем своего отделенного Бибикова.
Забыв в эти минуты суровую уставную науку, бывалый русский солдат сокрушался:
— Ребятушки, родные мои! Да как же вы, соколики, рискнули плыть, не дождавшись ночи? А где же третий ваш герой, где старшой-то?..
— Там! — Ахметка махнул рукой на бурлящую говорливую Кубань.
— Ну и что с Знауром? — спросила Даухан, вытирая платочком глаза.
— Утонул, должно быть…
— Не плачь, Даша, — успокаивал Костя, сам еле сдерживая слезы. — Все-таки мы доставили бумаги в штаб, и комиссар увез их в Военный Совет, самому Орджоникидзе. Все хорошо. А пленных освободил офицер, тот, что сжег в сарае палача. Помнишь, я рассказывал…
— Почему он так поступил, этот офицер?
— Значит, совесть заговорила в человеке.
На нихасе было многолюдно. Только что прибыли с поездом молодые джигиты — демобилизованные красноармейцы из Южно-Осетинской бригады.
От самой станции Петр Икати и Семен Цебоев везли на своей бричке плакат: «Создадим в Осетии коммуну «Водопад»!» Многие недоумевали, почему именно «Водопад»? Но «босой комиссар» Икати (теперь обутый в новенькие хромовые сапоги) объяснял:
— Бойцы-осетины спасли от разгрома русскую коммуну «Водопад» и в память о той героической ночи решили и свою коммуну назвать «Водопадом».
…Звуки осетинской гармошки заполнили площадь. Белобородые старики подносили воинам роги, наполненные пивом. Пестрели, роились праздничные наряды, цвели девичьи улыбки, подобно альпийским макам в тихий июньский день. Солнце грело не по-осеннему; с юга дул теплый ветер и доносил в долину Уруха свежесть и бодрость вечных снегов.
Гул народного праздника все нарастал.
В сторонке, рядом с одетыми в черное вдовами стояла поседевшая лекарка Хадзигуа. Белые пряди волос падали на красивый лоб. Обезображенную огнем сторону лица тетушка Хадзи, как и прежде, прикрывала платком. Рассеянно и беспомощно она поворачивала голову, как будто искала кого-то.
— Вернулся ли мой сын? — спросила она людей.
— Да, он вернулся, — ответил ей политрук Икати.
— Где же он? Пусть подойдет ко мне…
Икати подтолкнул вперед робевшего подростка с перевязанной рукой. Это был Ахметка Арсланов.
— Я твой сын, нана, — молвил он.
Тихий стон вырвался из груди. Темный платок упал на плечи, обнажив обгоревшую половину лица.
— Это другой мальчик… — прошептала она.
— Меня зовут Ахметом. Я ингуш. Друг Знаура. Еще есть Костя. Он тоже приедет к тебе. Втроем мы ходили в бой. Знаур говорил: «Если меня убьют, поезжай к моей нана, будь ее сыном». Знаур прикрывал нас грудью, когда мы плыли через Кубань. Он не вернулся. Прими меня, нана, вместо него.
Многолюдный нихас замер. Сотни глаз смотрели на слепую осетинскую женщину и чернявого подростка-ингуша, стоявшего перед ней на коленях, как перед святой.
Хадзигуа тяжко вздохнула, уронив слезу на голову юноши. Прижала его к груди, тихо сказала:
— Сын мой…
