Итак, историю острова Экс куртинцы узнали раньше, чем вступили на его землю. По прибытии на остров куртинцев разместили в двух камерах — холодных и сырых каменных мешках, в которых не было ни света, ни воздуха. Все их довольствие заключалось в 200 граммах хлеба и одной чашке черного кофе в сутки.
Каменные казематы, в которых были размещены куртинцы, находились значительно ниже уровня моря. От этого в них всегда было сыро. Со стен казематов постоянно [261] текла маленькими ручейками вода; с потолков непрерывно падали водяные капли. Камеры никогда не отапливались и вообще не были приспособлены к какому бы то ни было отоплению. До заключения в них русских солдат казематы использовались как склады различных военных материалов.
Прогулка на крошечном «дворе» разрешалась лишь один раз в сутки и всего на 20 минут.
Табаку тоже не полагалось. Белья разрешалось иметь лишь одну пару, которую носили на себе. Бань не было предусмотрено никакими правилами тюремно-островного режима. Даже не было умывальников, мыла арестованные не получали.
Особым приказом главного санитарного управления французской армии «русские мятежники» лишались права на медицинскую помощь.
Вот те условия, в которые были поставлены русские солдаты, сосланные на остров Экс. Эти условия были во много раз хуже тех условий, в которых находились французские каторжане, осужденные за уголовные преступления.
Прибытие на остров тридцати руководителей куртинцев активизировало борьбу русских солдат против произвола французских властей. Вскоре после их прибытия на остров куртинцы отправили к коменданту острова делегацию с требованием отпустить топлива и медикаментов. Комендант острова ответил, что казармы к отоплению не приспособлены; за врачебной же помощью рекомендовал обратиться в санитарную часть, заранее зная, что санитарная часть имеет особое указание ни при каких обстоятельствах не оказывать русским солдатам врачебной помощи и не выдавать им медикаментов. Подобное отношение представителя французских властей к требованиям русских солдат еще раз убедило куртинцев в том, что им не следует ждать никакого снисхождения, что французская буржуазия решила быть беспощадной к людям, посягнувшим на ее интересы.
Открытый произвол французских властей, создавших невыносимые условия для жизни русских солдат на каторжном острове Экс, не сломил воли людей, заживо погребенных в сырых и холодных каменных подвалах, а, напротив, закалил ее. У куртинских руководителей и группирующегося вокруг них актива не раз появлялась мысль расправиться со своими врагами и ответить на насилие [262] насилием, хотя все они хорошо понимали, что безоружным людям не справиться с сильной охраной острова. Мысль об открытом восстании против угнетателей все чаще и чаще приходила на ум куртинцам.
В такие минуты все были поглощены одним стремлением — любым путем вырваться из казематов и продолжать делать то дело, которое было начато в лагере ля-Куртин. Вынашивался особый план, который сводился к тому, чтобы найти какой-то предлог для изъявления «покорности» властям и, воспользовавшись этим, получить в руки оружие. Но этот наивный план не разделялся многими, так как и куртинскому руководству, и его активу было ясно, что французские власти не поверят в «раскаянье» людей, которые стояли во главе тысяч солдат, поднявших знамя борьбы. Заговаривали и о массовом побеге. Но и это намерение не имело под собой реальной почвы. Кругом был безбрежный океан, а транспортных средств на острове не было.
Кроме того, для охраны острова Экс и его тюремных казематов французские власти выделили особо надежные части французских конвойных войск. На работах все куртинцы находились под строгим конвоем этих войск, а в помещениях «лагерей» под усиленной охраной часовых. Всякая связь между отдельными группами куртинцев была запрещена. Переписка с внешним миром не допускалась. Организовать массовый побег в этих условиях было безнадежным делом.
Тем не менее неосуществимость всех этих планов не обескураживала куртинцев, так как каждый из них вынашивал в тайне еще один «план» спасения из французской каторги. Об этом «плане» никто не говорил ничего определенного, но каждый верил в него, жил этой верой. Что же это был за «план»? Это была глубокая, неиссякаемая вера куртинцев в Великую Октябрьскую социалистическую революцию, свершившуюся на родине — в России, вера в подлинную народность новой власти, власти Советов.
Вести об Октябрьской революции в России доходили до куртинцев случайно и с большим запозданием, часто в искаженном виде. Но куртинцы не только разумом, но сердцем чувствовали, что их Родина встала на новый исторический путь развития, что это путь освобождения трудящихся царской России от гнета помещиков и капиталистов, что это путь их собственного освобождения. [263]
