Справившись, он оттолкнул меня с порога и бросился из квартиры. Я подбежала к окну и вгляделась в темноту. Двор пуст… Из подъезда вышел Кир — напружиненный, готовый к драке. Плечи расправлены, он был высоким и страшным — грозный противник. Постояв, он скрылся в темноте.
— Куда ты, — с досадой прошептала я, словно он мог слышать.
Открытку он бросил в коридоре. Я вернулась, подобрала букет и квадрат из картона. Я так и не прочла, что там.
«Приносим извинения за неудачу в любви, Оливия. Позвольте загладить вину. Ждем и надеемся на новую встречу».
Подписи нет, но я знала, кто это.
— Уроды, — прошептала я.
Букет, зашуршав, упал на пол. Я выбежала в коридор и быстро обулась, понимая, что не успею. Он почуял их — понял, что это оборотни и конкуренты. Пошел искать, в надежде, что они ошиваются неподалеку.
И если найдет — драки не избежать. Один против двоих — это очень рискованно, а Кир горячий и гордый. Он кинется в драку, не попросив помощи.
Я выбежала на улицу, не обращая внимания на осенний холод. Оглянулась, но видела только очертания в темноте. Где же Кир? По наитию, я пошла влево, а затем побежала, чувствуя, как за спиной развевается халат. Улица тоже пуста — только фонари в ряд. Шорохи, шум листвы, далекая сирена… Обычные звуки. Как ни слушала, я не слышала его.
Я пошла вдоль по улице, уловила рычание и кинулась в проход между домами — в соседний переулок.
— Кир!
Он шел навстречу, согнувшись. Спотыкался, напряженное лицо стало бессмысленным. Между рук, сложенных на груди, торчала рукоятка ножа. Чужого, незнакомого, и массивного.
Из меня словно вышибло воздух. Чтобы устоять, я схватилась руками за голые холодные кирпичи.
Кир дотащился до стены и оперся рукой.
— Кир! — я подбежала, не зная, чем помочь.
Силы оставили его на пол пути и он остановился. Слишком большой и тяжелый, чтобы я могла помочь.
— Кир? — я погладила напряженную спину. — Сильно плохо?
Я видела все сама, но хотелось услышать что-нибудь обнадеживающее. «Помоги дойти до машины, Оливия, и все будет хорошо». Но Кир потрясенно молчал — он не мог давать обещаний.
— Ты слышишь?
Он открыл рот, словно пытался глубже вдохнуть — и не мог. Кир задыхался — страшно, по-настоящему. Это выглядело не как в кино. Ты видишь, что человек не может дышать и медленно умирает.
Он хрипло набрал воздуха и будто подавился. Лицо побагровело, на шее и висках вздулись вены. Он оскалился, стиснул зубы, будто переживал жестокую боль и попытался вдохнуть снова. Судя по тихому хрипу, удавалось с трудом.
— Кир! — я схватила его лицо ладонями.
Меня охватила паника. Оборотни живучи — и даже очень. Они могут получить такие травмы, что человек сдохнет без шансов. Но Кир выживал: и когда его выпотрошили, и когда прокусили горло. А это всего лишь нож! Этого не может быть!
Но мой любимый не мог дышать и съезжал по стене — мы уже были почти одного роста и смотрели друг другу в глаза. Окровавленные пальцы сомкнулись на рукоятке ножа, ощупали, мараясь, сжали его.
Кир пытался что-то сказать, но изо рта вырывался хрип.
Я прочла по губам: «Оливия».
В глазах стояла мольба, словно он просил, чтобы я задержала его на этом свете. Но над смертью и жизнью я не властна.
— Кир! — проорала я, испугавшись по-настоящему.
Осознала: это всерьез. В его глазах мерк внутренний свет. Он терял сознание или умирал, не знаю. Я так боялась отпустить его взгляд, что прижалась лбом ко лбу.
— Смотри на меня. Я здесь… Здесь.
Но он куда-то исчезал. Повалился на колени, увлекая меня за собой и пачкая спину известкой и крошкой от высохшего бетона. Его затрясло, словно он замерз. Но это был холод от смертельного удара в сердце. Он еще жил, но надолго ли?
— Кир… — прошептала я.
Мой Зверь, который спас меня, сделал счастливой. До конца жизни буду вспоминать теплый вечер, когда я ползала под яблоней, счастливая, еще наполненная радостью и жизнью. Казалось, поляна светится не от мягкого света уходящего дня, а от моей улыбки. И лицо обнаженного Кира у яблони. Вкус кисло-сладких яблок, который, казалось, он чувствовал, глядя на мои губы…
— Кир, — разрыдалась я.
Наконец, он разжал пальцы на рукоятке ножа. Ладони дрожали, когда он бережно положил их на мои щеки, мазнул, оставляя кровавые следы. В глазах появилось понимание. Если до этого он цеплялся за надежду, то теперь отпустил ее.
Кир прощался.
А я не была готова. Он успокоился, а я начала рыдать. Зверь замычал сквозь зубы, я поняла без слов — «не надо». Не надо плакать. Когда умерла дочь, он говорил то же самое. Не трать время на слезы. Прими.
Кир упал на бок и затих, а я уткнулась носом в расслабившееся плечо. Рука упала в грязь.
— Кир…
Даже не знаю, что я чувствую. Облегчение, боль утраты, натянутая, как струна. Наверное, это смирение с тем, чего изменить не можешь. Мой дорогой умирал, оставляя меня одну.
Плечо под моей щекой еще было теплым и подвижным. Я не могла уйти, меня сковало. Не знаю, что это было — страх будущего, нежелание жить дальше, я была готова остаться рядом с телом, навечно застывшая в этих эмоциях. Просто быть рядом.