Газовый примус стал настоящим подарком судьбы, жизнь треснула улыбкой. Куда уж слаще! Но нет, снайпера добыли крохотный диван и таскали его за собой с основательностью бобров. Диваном делились. Но в нашем ящике паслись. Мы не возражали, во-первых, святые люди, во-вторых, мужчины с упорством религиозных неофитов несли жертвы нашему кумиру. Как «беспилотники», «кроты» и прочие пассажиры, что роились с нами. Однако зло не дремлет, дерьмо случается, а начальство обожает, там, где уютно. Ротный решил, что к подвигу готов, оставив побережье Средиземного моря, он прицепился к нам. Весна, самое время клещу кормиться. Пока присматривались друг к другу, все шло ровно. Человек неплохой, но его концепция подвига перечеркнула все хорошее, что дали ему мама, Рязань и тюрьма. Задвинув феню, он услышал эхо курсантской юности. Давил груз недовоеванности, мешал спать. Свербило в военном билете, мнилось об орденах и пулеметных точках, которые он не успел закрыть. Если травили байки за фронт, Донбасс, горящие танки – он молчал. А когда стихало, вставлял привычное «когда я сидел». Что-то нес, выхватывая только перегляд и сдержанные насмешки. Брошенная как-то на полигоне фраза «Я не пожалею ни вас, ни себя» расставила между нами акценты: он на своей волне, а мы – как придется.
Он занял бунгало поблизости и жил кое-чем, делал кое-что, а командовал кое-как. Группа работала каждый день. Уходили затемно, возвращались когда как. Уставшие, молчаливые. Свободные быстро шуршали ужин, который поглощали под вялые разговоры. Живее, если удавалось пошалить. Но все больше занимались рутиной: наблюдение, обнаружение, арткорректировка. Командовал Чук, ветеран Афгана, кавалер Красной Звезды, майор-пенсионер. Спокойный, надежный, уравновешенный. Начальство воспринимал, как неизбежность, по мере сил игнорировал с даосским восторгом. Комроты, Старый, крутил по утрам нунчаки и медитировал. Потом заставлял нас углубить и усугубить, засадить. Этим ограничивалось его руководство. Старый ждал момента. Но любую его карту бил авторитет майора. Однако с неизбежностью дефолта нырял за наш алтарь.
– Лис, есть что пожрать?
Комроты, не дожидаясь ответа – как должное, – запускал по локоть руку в ящик, консерва вынималась уверенно, будто он знал внутренности наискосок. Длинный самодельный свинорез со скрежетом впивается в жесть. Банка плачет визгливо, осеняя пространство ароматом тушенки. Мерцают в блеске фонаря черные буквы «не для продажи». Лис с болью теребит панаму.
– Приятного, блядь, аппетита. – Ждет поддержки от Чука, но майор лишь ухмыляется в усы. Что сделать – субординация.
– Спасибо, – как ни в чем не бывало говорит комроты.
– Если ты туда что-то положил… – наконец выдавливает Лис тщательно подобранные слова. Ощущается, какой забавный сленг цепляется за окончание произнесенной фразы. Изысканный клокочущий мат остается за зубами. Старый проглатывает кусок говядины, не подавившись, глазом не моргнув, отшучивается:
– Не жадничай, Лис. Я верну.
– Куда ты денешься. – Лис отвернулся и что-то бубнит под нос. Он разговаривал с собой всю ночь.
Это вошло в норму. Особенно нервировало утро. Выход в пять, подъем в четыре, Старый воришка возникал в три тридцать. Жег наш примус (добытый, кстати, путем неимоверного риска в густо заминированной деревне), шелестят пакеты, скоблит стенки банки верная командирская ложка. Никто уже не спит. Молчат. Негодуют. Слушают усердное чавканье и прихлебывание. Кофе. С кардамоном. С-сука. Лис холодно кинул в пустоту, в объем комнаты, в прорехи в стенах, мохнатым звездам:
– Доброе утро, блядь!
Однажды Лис созрел, наш главный жрец, защитник свидетелей хабыза21 и говяжьей тушенки, паладин шаурмы, адепт чикена22 с жареной картошкой. Лис все больше молчал, оглаживая фанерные бока нашего монстра. Решение, как все гениальное, пришло неожиданно. С двумя снайперами, Лисом и шуруповертом. Бесноватые защитники культа Обжорки под хихиканья и похабные словеса переместили взводное добро в баулы, которые отволокли вглубь комнаты с глухими закопченными стенами. А затем, издав загробные стенания, Лис принялся завинчивать свою прелесть. Чук лишь зыркнул поверх очков.
– Смело, – похвалил он, опять склонился над картой. Затопили печь, раскидали на куске картона, кто когда на «глаза», и разбрелись по местам. Спать. Завтра тяжелый день.
В три уже никто не спал. Даже Чук, старый солдат, молодецки блестел глазами из спального мешка. А с ним пятнадцать пар глаз. Интрига расцветала, расплескав навозный аромат долгожданной мести. Вот, вот, вот… Старый нарисовался. Осветил угол фонариком и, сломавшись пополам, чиркнул спичкой. Примус загудел. Потом заплескалась вода. Большой трофейный кофейник из чеканной бронзы водружен на огонь. Все перестали дышать. Сейчас. Старый ощупал ящик, потянул крышку. Никак. Завязалась борьба с коллективным несознательным. Острый зад как бы командира являл задумчивость и недоумение. Затем – растерянность вкупе с детской щенячьей обидой.
– Что, Старый, не получается?
