– Знаешь, глухота не всегда наступает в результате травмы. У тебя бывало, что ты просто не хочешь с кем-то общаться? Не видеть того, что происходит вокруг? Не слышать, что говорят люди? Просто взять и выключить один из органов чувств. Точно так же, как ты выключаешь свет, когда ложишься спать. Щелк – и темнота.
У рыбы черные плавники и красные глаза.
Щелк – черное.
Щелк – красное.
Мрак и вспышка.
Пепел и огонь.
– Можно закрыть глаза и представить, что окружающего мира не существует. А когда нельзя заткнуть уши, появляется единственный выход – оглохнуть. Спрятаться за барьер, где хорошо и легко, где тебя оставят в покое.
Рыбью чешую перечеркивает шесть гитарных струн. Они натянуты туго от верхнего плавника до хвоста. Если их задеть – бежевая комната наполнится насыщенным звуком аккордов. Тогда в них потонет участливый голос психолога, противный скрип грифеля по бумаге, визг тормозов, крики, вой сирены, треск пожара…
– Я знаю, что в твоей жизни произошла трагедия. И хочу помочь справиться с твоими чувствами. С болью потери, с неприятием, со страхом, гневом и виной. Я поговорю с твоей бабушкой. Мы вместе можем справиться со всем этим! Ты можешь довериться мне, слышишь?
Не слышит. Склонившись над столом, он тщательно рисует рыбу. А у рыб не бывает ушей.
– Ты слышишь? Андрей!
Чужое – его, – имя шурупом вкручивается в мозг, выжигает изнутри.
Он стонет, карандаш вываливается из ослабевших пальцев.
Это не психолог сидит напротив, это Аня, и ее рука цепко держит за плечо.
– Отвечай! – выдыхает она. – Отвеча-а…
С губ срываются хлопья пепла. И сами губы – красные и сочные, как у киношного вампира. Аня никогда не пользовалась ярко-алой помадой. И это не Аня уже, а Софья. Каре обрамляет ее бледное лицо, брови строго сдвинуты, из-под них сверкают зеленые кошачьи глаза.
– Говори!
Ил воспоминаний бесконечно кружится, темнеет, оседает пеплом. Лицо Ани оплывает, как талый снег. И теперь это не Аня и не Софья, а Леля.
Павел закашлялся, сплевывая соленую, с привкусом металла, слюну. Он лежал навзничь, и дождевая вода заливала лицо, голова раскалывалась, будто внутри нее плавала нарисованная рыба с хищно раскрытой пастью, и острыми шипами прокалывала мозг.
Все повторялось снова и снова, но по-другому.
Черное – сажа, красное – кровь.
Первый удар принес глухоту, второй – вернул слух.
Рывками возвращаясь в реальность, Павел слышал так остро, как не слышал никогда: трещали под натиском ветра березы и лиственницы, дождь шелестел, размешивая пепел до кашицеобразной густоты, и рядом хрипло дышала Леля. Ее зубы жутко белели во тьме, мокрые кудряшки липли ко лбу и щекам, испачканным грязью и сажей. И где-то за ней, разрывая тьму, сновали огненные нити молний.
Гроза пришла и теперь гремела прямо над ними.
– Ле… ля?
С усилием вытолкнув имя, Павел попробовал подняться, но подошвы поехали по грязи, и он завалился набок. В вывернутых плечах стрельнуло болью: руки оказались заведены за спину, запястья стянуты… чем? Наверное, поясом. Павел нащупал набрякшие узлы и длинный матерчатый хвост, уходящий куда-то назад. Выкрутив шею, краем глаза увидел нависший над пепелищем громоотвод: вся его верхушка пылала, как факел.
– С-сука, – выплюнул Павел. Лоб саднило, соленые капли падали на губы. – Развяжи!
Он дернулся. Поселившаяся в голове рыба-еж тут же раздула бока и заворочалась под черепом. Боль ударила ослепляющей вспышкой, рядом раздался щелчок – словно сработал гигантский выключатель.
«Это молния! – в страхе подумал Павел. – Молния бьет прямо над моей головой! Если она ударит в громоотвод… если она…»
Он зажмурился и заскрежетал зубами. Казалось, что под мокрой, прилипшей к телу рубашкой змеились электрические угри, мышцы сводило от напряжения. От мучительного ожидания беды.
– Да что тебе надо?! – выкрикнул Павел, и последнее слово поглотил громовой раскат.
Земля задрожала, дождь зарядил сильнее. Где-то хрустнуло дерево и с протяжным «шууурх!» обрушилось вниз.
Красное – кровь. Черное – пепел.
Павел приоткрыл глаза. Во тьме плавали белые искры, юркие, как мальки. Они бисером катились по обнаженным плечам Лели, по ее перепачканной груди, падали в грязь и гасли. Леля не отвечала. Круглые глаза мерцали как фонари, в зрачках отражались грозовые отблески.
На этот раз пронесло, но куда молния ударит в следующий раз?
Павел дернулся. Еще и еще. Мокрый пояс натянулся, узлы впились в запястья.
Поверил фанатичке. Попался в ловушку. Позволил привязать себя, как пса! Или того хуже – как ягненка у жертвенника.
От злости сводило скулы и, как псу, хотелось выть.
– Значит, за Словом охотишься, – прошипел он, крутя и царапая узлы. Вот стерва, крепко стянула! Откуда только силы взялись? – Решила ритуал Захара повторить? Так, может, ты его и убила? А? Не зря тебя возле его дома видел.
Губы Лели раздвинулись в усмешке.
– Все вы на Слове помешались, – продолжил Павел, кривя рот и выплевывая слова вместе с дождем и слюной. – Долбанные фанатики. Да хрен вы его найдете! А знаете почему? – он рванулся вперед, но путы держали крепко. – Нет его! В природе не существует!
