– Да будет так! – шептала Рудаков.
– Так! – гудели мужики.
Лица у всех потные и серые, глаза блестят, а внутри – пустота.
«Да они же мертвые все! – червем зашевелилась в мозгу неприятная мысль. – И Маврей, и Аверьян, и сестра Олимпия, и брат Арефий… умерли в тот момент, когда услышали Слово».
Сырой холодок прокрался по спине, Степан глянул на дочь. И, не сводя глаз с нее, заговорил:
– Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его! Коли праведник ты, коли следовал заповедям Моим, коли не дрогнула в сердце вера – заслужишь воскресения и жизни вечной!
Помедлил, переводя дух. Люди внимали, впитывали слова, как губка. У мужиков пролившаяся из носа кровь засохла на усах, женщины стояли простоволосые. И все неподвижны, и все бездумны. Кого оживить-то хотят? Точно ли Кируху Рудакова? Или, может, себя?
Степана обуяла тоска. Такая в последний раз накатила много лет назад, в операционной, когда он понял, что проиграл очередную схватку со смертью, и спасти пациента уже нельзя. Так и в деревне, сотрясаемой грозами, как предсмертными конвульсиями, спасать некого. Вот только ведьма – единственная живая среди толпы обреченных, – алчно посверкивала глазами, и, как Степан, ждала.
Он поманил ее взглядом. Ведьма поняла, раздула ноздри, принюхиваясь, будто дикий зверь. И бочком, бочком, бесшумно, как на кошачьих лапках, приблизилась и встала чуть в стороне.
– Что говорил Сын Божий ученикам Своим, то говорю и Я! – продолжил Степан, роняя слова, как стеклянные бусины. Они падали в землю, блестящие, но пустые. – Если кто хочет идти за Мною, отвергни себя и возьми крест свой! Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее!
– Истинно так, батюшка! – закричал Гурьян, предавший свою жену и обрекший ее на безмолвие.
– Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? – поддакнула сестра Олимпия, еще несколько минут назад своими руками затягивающая узлы на запястьях священника. Будет ли ее потом глодать совесть? Будет ли казаться, что ладони вымараны в крови? Или, может, проснется однажды ночью, чувствуя, как вода заливает ноздри, как разбухают легкие, каким жгучим становится каждый вдох, и нет возможности ни освободиться, ни спастись? Нет, ее глаза чисты, как стекляшки, нет в них ни сомнений, ни сострадания, одна фанатичная вера.
– По вере и воздастся вам, – просипел Степан.
– А разве не говорится… что попросите в молитве с верою… то получите? – донесся из толпы надтреснутый голос.
Степан вздрогнул, зашарил тяжелым взглядом по белым лицам, нашел говорящего: чужак! Стоял, пригнувшись, как битая собака, один глаз по-прежнему полуприкрыт, второй опутан красной сетью капилляров. Задумал что-то и тоже выжидает. Только дашь слабину – бросится.
– Так, – хмуро согласился Степан и оглянулся на Акулину. Девчонка дрожала, обхватив себя за плечи, горло – как натянутая струна. Слово жгло ее изнутри, не давало покоя, вот только без умения скорее навредит, чем спасет. Увезти бы Акулину, спрятать от мира, пока не научится владеть силой.
– Как тело без духа мертво, – продолжил тем временем чужак, – так и вера без дел мертва. Мы сделали, как велел, теперь и ты яви нам чудо воскрешения.
– Не ради себя просим! – подала голос Маланья. – Ради матери!
– Ради матери! – эхом повторил Маврей.
– Ради-и ма-атери-и!..
Акулина заскулила в ответ, прижала ладони к ушам. Взгляд ее затравленно заметался, перескакивал с отца на Маврея, с Маврея на Рудакову, с нее на чужака и обратно. А те поднимались с колен, тянулись к Степану, словно ими водил невидимый магнит, льнули друг к другу. И вот уже встали полукругом, готовые
– Иди, – тихо сказал Степан дочери и легонько подпихнул в спину. – К Аленке иди!
Пусть ведьма, а дочери с ней спокойно. Успеть бы увести, пока никто не знает, в ком на самом деле скрывается Слово. Вот только чужак странно наклонил голову и тоже шевельнул губами, словно услышал все сокровенные мысли Степана.
– Что обещал – исполню, – сказал Черный Игумен и, подняв ладони, хлопнул над головой.
То был знак.
Люди сомкнули руки.
Притопнули, впечатав подошвы в землю, и двинулись посолонь, приговаривая на выдохе:
– Ох, дух! Дай слух! Изреки слог! Спаси, Бог!
– Спаси, Бог! – повторяла Рудакова, увлекаемая хороводом.
Текли по ветру красные пояса, мелькали белые рубахи. Изредка размыкались руки и люди расходились ручейками, чтобы сомкнуться снова чуть в стороне, притопнуть, выговорить:
– Ух, ух!
И закружиться быстрее.
– Иди же! – прикрикнул снова Степан.
Его голос потонул в далеком громовом раскате. Акулина всхлипнула и, подпрыгнув на месте, как перепуганная птичка, бросилась к ведьме. Та подхватила ее на лету и повлекла вниз по склону.
