Этот бесхитростный вопрос и спас старинную улицу Мельковскую. Неприличной улицей Долорес Ибаррури осчастливили Верх-Исетский район. А Мельковскую, чтоб не умничать, назвали улицей Жданова. Но проблемы на этом не кончились. Потому что парни со Жданова после войны ходили драться на улицу Ленина. И по всем сводкам и слухам постоянно проходило, что ждановцы навтыкали ленинцам, что само по себе ужасно и идеологически неверно. Или ленинцы вдули ждановцам, что идеологически полегче, но тоже нехорошо.
Но это уже совсем другая история.
Дедушка Зотей воевал на Японской и на Первой мировой. Воевал храбро. Он был награжден четырьмя (!) Георгиевскими крестами. В 30-х его раскулачили и сослали за Урал. Все добро отняли коммунисты. Он спрятал только кресты и сумел их сохранить. Со всеми дочерьми поселился в деревне Костоусово Курганской области.
Как-то пережили войну. Поднялись понемногу. Он завел пасеку. Медом делился с деревенскими. Изладил на дворе под навесом маленькую часовенку. Молился там. В тех краях староверов зовут двоеданами. Потому что они за право исповедовать древлеправославную веру платили двойной подушный оклад.
Умер дедушка Зотей в сто три года. До последнего был на ногах. Почуял смертный час, помылся, надел все чистое, ненадеванное, зашел в часовню, помолился, простился со всеми, прочитал отходную, лег и умер. После смерти приехали отшельники с Дубчесских скитов, помолились за него, иконы и книги забрали. А кресты поделили дочери. На зубы разобрали. Они ж серебряные.
Поехали с Салаватом к художнику Мицнику.
Отбирали картинки, разговаривали. Александр Петрович вспоминал старших и приговаривал: «Какой хороший человек был! Жалко, умер…»
А Салават говорит: «Почему все хорошие всегда умирают?»
А я вдруг понял! Умирают все одинаково, просто хороших помнят дольше и вспоминают чаще.
Был отец, была мать и пятеро детей. Отец работал председателем колхоза, и его все уважали. Когда началась война, отец ушел на фронт и погиб в 41-м. А мать умерла. Эчику, младшему, было пять, а старшей сестре тринадцать. Так впятером и тянули всю войну. Как-то продержались. А уже после войны, когда из деревни выжали все соки, стало совсем тяжело. У них на пятерых была корова. Они сбивали масло, а масло у них забирало государство как налог. Старший брат пас колхозное стадо. С ним обещали расплатиться зерном. Там пшеницы не было, только рожь. И он пас стадо с весны до самых заморозков. Пришел в правление, а зерна не дали. Нету, говорят. И вот он вернулся домой и плачет. И сидят они все впятером, брат плачет, все молчат, и как зиму жить — непонятно…
И тогда Эчик от отчаянья и гнева написал письмо в правление колхоза. От отца. «Здравствуйте, дорогие земляки! Пишет вам бывший председатель нашего колхоза, а ныне офицер Советской армии Барцев Александр Петрович. До сих пор не мог известить о себе, выполняя важное задание товарища Сталина. Все расскажу, вернувшись. А пока незамедлительно доложите мне, как поживает моя семья, живы ли они, здоровы и не нуждаются ли в чем?..» А обратный адрес указал — Стерлитамак. Просто он нашел в коробочке старое отцовское письмо, написанное в Стерлитамак, старательно скопировал почерк и, обведя печать, старательно перевел ее на конверт. А девчонка-родственница в третьем классе училась, почтальоном работала. Они ее зазвали в дом и подсунули письмо в сумку. Она и отнесла письмо в сельсовет.
И в тот же вечер пришел к сиротам председатель колхоза Соколов, а за ним пришел директор школы. Посмотреть, как живут. А потом пришли все соседи. Говорят: отец-то ваш — живой! И вся деревня узнала, что отец у них нашелся и что он живой! А на следующий день во двор заехала подвода, груженная зерном. И возчик сам перетаскал все мешки.
Погибший отец не мог спасти своих детей. Спасло его имя.
За Висимом видел большого ястреба. На него напали три ворона.
Яростно каркали, махали крыльями, пытались долбануть.
Он, расправив крылья, спокойно уходил от них кругами, не делая при этом ни одного движения. Временами было даже непонятно, кто за кем гонится. Я ждал, что он как-нибудь перевернется в воздухе и будет атаковать. Но он только уходил по спирали вверх, не делая никаких попыток отбиться, и при этом ни разу не подставился под удар.
Вороны яростно кричали, атаковали и махали крыльями. А он молча уходил по спирали вверх, пока не превратился в точку.
Вороны отступили, потому что на такой высоте они уже не летают.
Выражения глаз его я не разглядел, но мне кажется, оно было слегка уставшее и немного брезгливое.
Прозвища порой значат больше имени. У нас в деревне жил Жабрей, это значит репейник. Полностью соответствует. А сынок у него — Пашка Колючка. А еще у нас жила женщина, ее звали Мотя — Крашеные Губки. А в Усть-Цильме живет Витя Невкусный, его медведь начал было драть, передумал и ушел в лес. А еще у нас был парень, ему в драке ухо отгрызли, естественно, прозвали Пьером Безуховым, тут много ума не надо.
