В этом же году бабушка сожгла всю библиотеку. Просто уносила из дома мешками и сжигала. Я говорю: «Бабушка, зачем? Не жалко было?» — «Жалко. Но детей жальче». Она знала очень много разных пословиц, и когда с ней кто-то спорил и пытался что-то доказать, она пожимала плечами, улыбалась и говорила: «Всякий еврей знает, как лучше». Спрашиваю: «Бабушка, откуда у тебя эта поговорка?» Она отвечает: «Много лет назад я, двадцатилетняя, стала спорить о чем-то с дедушкиной мамой, а она не стала спорить, только улыбнулась, пожала плечами и сказала: „Всякий еврей знает, как лучше“. Мы ни разу с ней не поссорились».
Однажды мне бабушка говорит: «Представляешь, у меня никогда в жизни не кончались деньги». Я говорю: «Это как?!» Она: «Ну, если у меня было 100 рублей, я их делила на две части и тратила только половину». — «А когда заканчивались деньги?» — «Тогда я брала 50 рублей, делила их на две части и 25 тратила». — «А когда и эти деньги заканчивались?» — не успокаивался я. «Тогда я брала оставшиеся 25 рублей, делила их на две части…» «Ну а потом?» — приставал я. Она удивилась, посмотрела на меня внимательно и сказала: «А потом выдавали зарплату».
Не знаю, почему вспомнил. Просто о бабушке думал. Она любила меня маленького, и от этой любви мне тепло всю жизнь.
Возле села Деево, за речкой Шакиш, есть заброшенные угольные шахты. После войны там работали пленные немцы. Там же и лагерь был. Там же неподалеку их и хоронили. Таких кладбищ много по Уралу, хотя, с другой стороны, в гости их сюда тоже никто не звал. И вот в конце сороковых один молодой деевский парень устроился туда охранником. Был скромный, работящий, а тут как подменили. И как-то по весне пригнал он из лагеря человек семь пленных к себе на огород. Шестерых впряг, а седьмого за плугом поставил и давай нахлестывать. И не столь ему огород пахать, сколь покуражиться. Соседи подошли, покачали головами и говорят: «Ох, Егор, не по-людски робишь!..» А он как не слышит. Вспахал на них огород, они и пали там, и лежат, и еле дышат. Он поднял их пинками и погнал в лагерь. А домой пришел — соседи с ним не здоровались боле, и вся деревня отвернулась.
У нас в Мироново жил парень, Аркашка звали. Его призвали в 43-м. Тогда семнадцатилетних брали. Ехал на фронт, боялся до трясучки, что убьют. Попал в разведку. А он дерзкий был, деревенские его называли «ухабака», типа, безбашенный. Его посылали за языками. Как добыл первого, так и страх прошел. А всего приволок в одиночку 17 (семнадцать!) немцев. Были награды. Ранен был. Все уважали.
Закончилась война, отправили дослуживать в Туркестанский в/о. Он познакомился с русской девчонкой в Ташкенте. Влюбился. А потом с ее братом украл мешок муки. Его арестовали и судили трибуналом. Лишили всех наград, дали срок и отправили в Сибирь. А девчонка та поехала к его матери в Мироново, сказалась женой и стала с ней жить. А он в лагере затосковал. А потом, в мае, снял часового, в одиночку разоружил конвой, запер на вахте и бежал. Два месяца шел лесами до деревни. И еще три дня сидел на том берегу, за избой наблюдал. А его уже искали. По его душу приезжала милиция из района. Ничего толком не объясняли, и по деревне шепоток пошел, что он дезертир…
Потом он пробрался в избу, мать и девчонка и рады, и горе, и что делать — не знают! Сидел он в подполе днем. Над подполом кровать стояла. Ночью выбирался. Людей сторонились, таились очень, девчонка даже курить выучилась, чтоб дух табачный не выдал беглеца. Он иногда ночью переплывал реку и уходил в лес, и однажды плыл обратно с дровами через Реж, и соседка увидела и донесла. Приехали милиция с солдатами, достали из подпола, а там полон двор соседей набился, и люди говорили: «Аркашку поймали, под кроватью хоронился…» Мать с женой глаз на люди не казали, стыд какой и горе, а его отправили в Сибирь этапом.
И вдруг через некоторое время объявляют амнистию, и он под нее попадает!!!! И возвращается в деревню. Ох, как непросто ему было жить! Все знали, что он дезертир. Он и парень-то хороший, и работяга, а все мужики в деревне воевавшие и руки ему не подают. А как праздник какой, соберутся мужики пировать, он, бывало, подойдет робко, а ему твердо: ты, мил друг, в сторонке постой. Он говорит: мужики, да как же так?!.. А ему в ответ, мол, вся деревня видела, как тебя с-под кровати доставали! И не подпускали к общему столу. Особенно Шакур лютовал. Как увидит, еще и вслед обидные слова кричал. А у Аркашки уж трое детей, и невмоготу ему так жить, и не докажешь никому ничего. Он писал, конечно, везде, просил вернуть награды, но бесполезно все. Он бы и объяснил все деревенским, да только слушать никто не хочет. Да и кто будет слушать? Которые воевавшие — тем все давно понятно, а у которых с войны не вернулись, к тем и не сунешься. Так и жил.
