Проходя мимо мрачных дверей камер, Руперт был поражен нечеловеческими условиями, в которых содержались люди. Он понимал, что эти заключенные в своей жизни сделали преступления перед государством и людьми, и поэтому отбывали свой срок в ограниченных условиях. Но он не мог понять — почему государство так издевалось над заключенными, ведь они тоже люди. В одной камере со зловонным запахом (небольшая яма, служившая туалетом, был расположен в углу камеры), где должны были находиться не более восьми человек, в действительности было около сорока людей. По ним ползали тараканы, вши, клопы. Про болезни и говорить страшно. Многие умирали или были заражены туберкулезом. Больные содержались вместе со здоровыми в одной камере. Это был верх дизентерии и самое дно нечеловеческих условий. Людям приходилось меняться: одни спали по три часа, другие сидели, третьи стояли, а ходить не было возможности. Кормили очень плохо. Жидкий суп и вчерашняя каша, хлеб местами был испорчен. У многих заключенных была видна бледная кожа с язвами и прыщами. Из-под этой кожи виднелись кости. Мышцы у многих были на стадии атрофирования — из-за недостатка движений и пищи. Что же это было за государство, какие в нем правили законы, чтобы к людям, пусть даже оступившимся, была применена полная изоляция и абсолютное равнодушие, словно на них уже поставил кто-то вечное клеймо проклятия. Ясно было, что эти люди были не нужны обществу, и оно от них отвернулось, списало. Руперту на мгновение показалось, что уж лучше этих заключенных расстреляли, чем заставляли так низко влачить свой век.
Конечно же, такие люди возвращались на свободу после отбывания срока больными и ненавидящими все вокруг. Люди, живущие мирно, для них могли казаться монстрами, которым повезло больше в жизни, которые отвернулись от них и которым их судьба абсолютно безразлична. Бывшие заключенные после таких бесчеловечных условий пребывания в тюрьме, а может в аду, уже никогда не захотят вернуть мирный, добродетельный и разумный образ жизни. Они лишь могут озлобиться еще больше, встретив на воле сопротивление их усилиям, может, последним, на мирную жизнь. В их паспорте отмечено клеймо вора, преступника, и они вряд ли найдут работу, чтобы начать новую обдуманную жизнь. Их люди будут бояться, и презирать лишь за одно упоминание — бывший заключенный. И поставило это клеймо то самое государство, тем самым отрезав им ход назад — в лучшую жизнь. Они стали изгоями, и лишь найдя себе похожих неудачников и отчужденных, они могут призадуматься над тем, что же им теперь делать: быть вне общества до конца своих дней, так и не прощенных, или вновь вернуться в то общество, с которым они только что расстались, когда покинули пределы своего заточения, где находились, словно в аду, но чувствовали себя в привычных условиях. Ведь человек может ко всему адаптироваться и, если жизнь на воле для него закрыта или там его не ждут, то и ад становиться нормой жизни.
Руперту удалось договориться о встрече с заключенным по имени Олег Архипов. Ему выделили, для опроса, комнату. В беседе с Архиповым выяснилось, что тот не знает английского языка. Руперт уже хотел пригласить переводчика, как вдруг сам заключенный, поняв, в чем возникла проблема, предложил в качестве переводчика, одного из товарищей по камере. Это весьма устраивало Руперта, так как среди работников тюрьмы, владеющими английским языком могли оказаться те, которые бы потом донесли о разговоре директору и Цареву.
Руперт сидел за небольшим столом, напротив него сидел Архипов, а сбоку примостился его товарищ по камере, который переводил фразы. Руперт рассказал Архипову об интересующей его информации. Архипов призадумался, а потом ответил.
— Я не только знал его, — ответил Архипов, — но и до сих пор вспоминаю. Я знаю, что его казнили недавно. Хороший был человек.
— Так ли хороший, — сказал Руперт, прищурив глаза. — Он ведь был убийцей.
— Здесь многие убийцы, а еще больше преступников и убийц находится на свободе.
— Ну, рано или поздно и их посадят, — парировал Руперт.
— Нет, этих не посадят. Они при власти, с деньгами. Я бы сказал, они и есть власть. А самих себя они никогда не осудят, только Бог может осудить.
— Это из Библии? — спросил Руперт.
— Нет. Последнюю фразу мне когда-то сказал Герман Кухта. Он считал, что лишь тому дано наказывать и судить, кто создал все это.
— Вы имеете в виду: создал людей?
— Да, я говорю о Боге.
— Скажите, Олег, — начал Руперт, — а что вы знаете о Германе? Чем он занимался еще в детстве, каковы были его увлечения?
— Он уже мертв. Я знаю, что ему уготована Богом вечная жизнь в раю. Он заслужил это.
— За что? — спросил Руперт.
— Хотя бы за его талант. А в жизни, в общении, это был человек кроткий, добродушный, и, как мне тогда показалось, добродетельный. Я не мог себе представить, что он способен кого-то обидеть, или, тем более, убить.
— Простите, вы сказали что-то о его таланте, — заметил Руперт.
— Он прекрасно рисовал.
— Да, да, я знаю. У него замечательные иконы.
