— И что, много кто купился?
— Ну ты же считал черепа? Парочка в год — мне хватает. И что самое любопытное, тайну лабиринта знают почти все. Удивительно, почему ты решился.
— Но как же… — Самюэль был потрясён. — Получается, меня отправляли сюда специально, чтобы подшутить надо мной?
— Это не знаю, — развёл руками минотавр. — Возможно и так. У тебя в детстве были какие-то проблемы в отношениях с родителями? С отцом?
Молодой князь злобно сжал кулаки. Затем бросил бутылку в угол и прошипел сквозь зубы.
— Я отомщу… Отомщу им всем! А начну с тебя. Знай, о древнее чудовище, что скоро ты расплатишься за жизни всех моих предшественников!
— Да? — с наигранно-наивными интонациями сказал минотавр. — Это почему же?
— Потому что я знаю древнее заклятие! — крикнул горец.
— Какое заклятие? — сказал получеловек, лениво потягиваясь в кресле. — То, компоненты которого я сам придумал пару веков назад? Ирраментум? Конвертин? А порнографик? Фациам? Велит?
И только тут Самюэль узнал ту пилюлю, что проглотил минотавр.
Густой чувак Сенька и его борода
— Ты густой чувак, — вещает Кит технику Сеньке.
Кит раскачивается на стуле, подбрасывая в руках карандаш. В самом разгаре бурная дискуссия на тему взаимоотношений полов, которую он, как самый опытный в группе, неизменно выигрывает. Кит рисковый парень, к тому же ведущий конструктор и альфа-самчина в их сурово-мужском коллективе. И американец в третьем поколении, потомок беженцев с постядерной Калифорнии.
Карандаш подлетает на метр вверх, вращаясь вокруг центра и едва не задевая коммутатор рабочего места над экранами. Любой забежавший и увидевший такое системный инженер запросто пропишет люлей за нарушение правил ТБ и порчу имущества. И дело не только в коммутаторе. Карандаши сейчас можно найти только в антикварных художественных лавках и сетевых магазинах для дошкольников, да и то, с пометкой «классическая педагогика». Это большая редкость и раритет, пожалуй, во всех офисах России, за исключением Подвала и десятка подобных супер-секретных контор.
В Подвале работают на довоенной технике две тысяча двадцатых годов, без использования медных и беспроводных каналов. Только оптические кабели, которые невозможно подслушать. Плюсом к этому — «голый режим», и единственным способом утечки информации остаётся голова сотрудника. А тренажёрка и получасовые сеансы виртуальной реальности в конце рабочего дня помогут сделать всё, чтобы на нерабочее время мозги переключались и были заняты чем-нибудь другим, а не Проектом.
— Как это, густой? — хмурится техник, чуя недоброе.
— Так ободрительно звали друг друга грустные неохипстеры сороковых. Они фанатели за пост-рок, таскали в карманах полную реплику ай-тюнс на пета-флешках, носили густые шевелюры и бороды… — Кит разворачивается на стуле, смотрит с лукавым прищуром и добивает: — И поголовно были девственникам, как ты!
С соседних столов слышатся смешки.
— Я не девственник! — Сенька густо краснеет и прячет румянец в рыжей бороде.
Он новичок и самый младший в отделе, но борода у него самая лохматая. Тема больная, парень подавлен и огорчён, и Кит на правах офисного «деда» продолжает давить.
— Ну и что, что девственник. Ты же не гей, не зоофил? Медкомиссию и предварительный отбор на завершающую стадию проекта прошёл, да?
— Слушай, иди к чёрту.
— Но почему так, Сенька⁈ Тебе, чёрт возьми, двадцать четвёртый год. Тебе что, некогда заняться бабами? Бросай быть ботаником, трахни кого-нибудь!
— Ну, как же… Я трахал. Просто я с родителями живу. Мне не хочется с сотрудницами. И привести некуда…
— А-а! Спалился! — кричит Серёжа. — Точно мальчик.
Кит внезапно меняется в лице, бросает карандаш на стол.
— Дебильнейшие аргументы, — продолжает Кит. — И про сотрудниц, и про родителей. Сколько комнат в квартире твоих родителей?
— Ну… три. Две родительских и моя.
Соседи, зная красноречие офисного «деда», разворачиваются на стульях и готовятся слушать монолог.
