Его не то что не подстегивали — можно сказать, призывали к самой что ни на есть умеренной, спокойной жизни. Базанов ее заслужил. Представительство, консультации, отзывы, его квалифицированное, авторитетное мнение по тому или иному вопросу — разве этого недостаточно? В конце концов, «Лаборатория поисковых исследований» — только название. Конечно, чем-нибудь он непременно займется, не сможет сидеть без дела. Но кому нужна еще одна непонятная, заумная теория, когда не вполне ясно, что делать с этой? Ее одной хватит институту на много лет вперед. Кому нужно столько детей в наш век угрозы демографического взрыва?
Так что не торопили его не из каких-либо отвлеченно гуманных, альтруистических, но исключительно из деловых, практических соображений. Никто не заставлял спешить, кроме одного человека — его самого.
Возможно, я несколько преувеличиваю, хотя в главном, пожалуй, прав: его не мучили, он мучил сам себя.
Базанов хотел иметь много «детей», но наш институт заведомо не смог бы их всех трудоустроить. Уйти в другой, скажем, академический институт он тоже не мог. Здесь были его корни, судьба, его единственный ученик Рыбочкин и единственный враг Френовский. Да и кто бы дал ему лабораторию в Академии? Опять придется биться, доказывать, отстаивать. Перед кем? Зачем? Откуда брать силы?
Ему нужен был весь мир, а понять его могло всего несколько специалистов. Пусть даже несколько десятков специалистов — что это для него? Базановскому нутру, незаурядной личности с наклонностями пророка было невыносимо тесно в замкнутом пространстве конкретной темы, реальной цели. Ему было невмоготу от самого себя, от любых ограничений.
Когда мы оказались вместе в жарком, пустынном краю, где они с Рыбочкиным испытывали установку, Базанов повел себя странно. Часами разгуливал с непокрытой головой под палящим солнцем, когда все живое пряталось в тень, забивалось в прохладные щели, и чудо, что его тогда не хватил удар. Казалось, он получал физическое удовольствие от неистовства солнца, от музыки — этого тягучего воплощения стихии бесконечного, оттого, что и выжженную землю, и ходящих по ней людей, и гомонящих в зелени редких деревьев птиц — что все это нельзя ни понять, ни постичь, ни определить словом. Можно только приобщиться или не приобщиться, принять или не принять, слиться или не слиться.
— Кому нужна вся эта бравада? — урезонивал я его.
— Да мне хорошо, — отвечал он, запрокидывал голову, довольно щурился, точно подставляя лицо под освежающий солнечный душ.
Рыбочкин его уговаривал:
— Виктор Алексеевич, кончайте. Нам тут покойнички не нужны.
— Сами вы покойнички, — мрачнел Базанов. — Даже не понимаете, до чего все это прекрасно.
— Ну да, — возражал Рыбочкин, — прекрасно. Как в аду.
— Там гораздо хуже, — совершенно серьезно, будто о чем-то вполне знакомом, говорил Базанов.
Вечером иногда заходил к нам выпить чаю.
— Вот это другое дело, — встречал его Рыбочкин, — а то ходит по пеклу, как во сне, будто рассудка лишился.
Таких шуток Базанов не любил. Терпеть не мог, когда его хлопали по плечу. Выпивал чай и уходил молча, с холодной маской на лице.
Нет, я неточно выразился. Какая там маска! Зачем ему? Нежный надевает маску жестокости, чтобы кто-то ненароком не догадался, не задел уязвимое, не сделал больно. В ком пробудилась робкая способность мыслить, спешит надеть шутовскую маску. Пусть лучше смеются над смешным, чем над убогостью малой мысли. Чуткие к слову, но опять-таки робко чуткие, становятся косноязычными, неразговорчивыми как бы потому только, что боятся осквернить своим неумением прекрасный язык, а на самом деле — чтобы придать некую таинственность своей личности. Человек носит одну или несколько масок и не замечает, как они срастаются с ним, как средства защиты постепенно подменяют то, что изначально должны были защищать. Нежный становится жестоким, романтик — желчным скептиком, разговорчивый — молчуном, и за ним, за этим молчанием, порой ничего не скрывается, никаких драгоценных кладов, волшебных замков, райских кущ.
Базанов — сильный человек, который рано стал сильным. Базанов — это человек без масок. Однажды он сказал, что каждому из нас, живущих на земле, отпущены природой примерно одинаковые энергетические запасы, только по-разному они, эти запасы, распределены относительно линии жизни. Я так понял. У одних — это почти прямая. Равномерно, без взлетов и падений, расходуемая жизнь. У других — волнистая. У третьих — как пила: весь талант этих людей уходит в малые зубья — вверх-вниз, вверх-вниз. Артистические натуры, донжуаны, классические неудачники. Но жизненная энергетика может быть распределена и по-другому, хотя площадь под линией останется та же. Вот она тянется по территории детства, ползет почти по самой оси, экономя каждый миллиметр высоты, а потом вдруг резко пошла вверх. Таким высоко взлетать и глубоко падать.
Всем отпущено поровну. У всех одинаковые запасы. Как это характерно для Базанова! Он действительно так думал. Демократ. Аристократ. Люмпен-пролетарий.
