Верижников врезал замок в ящик своего стола. Приходил — открывал, уходил — запирал. Обедать — ящик на ключ, в уборную — тоже. Прятал записи от постороннего глаза. Сначала только записи. Потом образцы. Потом химическую посуду, приборы и реактивы, чтобы никто, кроме него, не мог с ними работать. Завел отдельное хозяйство, чего никогда раньше в группе не было.
На очередной вопрос Базанова — «Как дела?» — ответил: «Спасибо», чем окончательно вывел шефа из равновесия.
— Я спрашиваю: как дела? — взревел Базанов.
— Ничего.
— Принесите рабочий журнал.
Приносил.
— Что сделали за последние две недели?
Аккуратные записи: «Мыл посуду», «Работал на овощебазе». Дальше несколько непонятных значков. Шифр. Снова шифр. Не только постороннему — Базанову не разобрать.
— Расскажите.
— Там написано.
— Не понимаю.
— Мыл посуду.
— Вижу. Что еще?
— Лаборантки нет, приходится самому.
— У Рыбочкина тоже нет лаборантки.
— Так то у Рыбочкина.
— Чем он хуже вас?
— Он знает, зачем работает.
— А вы?
Молчание.
Это была восточная музыка без конца. Та, которая когда-то так нравилась Базанову.
— Чем еще занимались, кроме мытья посуды?
— На овощной базе работал.
— Вы что, издеваетесь?
— Нет, — тихо говорил Верижников, — отвечаю на ваш вопрос.
Вот уж кто был полной противоположностью Рыбочкину! Тот крупно работал, норовисто, с размахом, а этот — ножичком ковырял, и все в одном месте. Трудился, старался, десятки экспериментов, но без толку — в пустоту, в бездну, в песок. Его направленные, казалось бы, в одну точку усилия рассасывались куда-то, растекались, как капля по промокашке. Увязал в деталях, аккуратно расщеплял каждую своим маленьким ножичком. Одна деталь превращалась в десять других. Каждую из новых вновь расщеплял. И так без конца. Стержня в нем не было. Цели не чувствовал.
Свое хозяйство, недоверие к Рыбочкину, ювелирная работа, запирание ящика — все это ежедневно подливало масла в огонь, которым горел Базанов и, разумеется, Рыбочкин. Времени в обрез, нужно тянуть из последних сил, а тут этот тип, озабоченный тем, как разделить шкуру неубитого медведя. Мелкие стычки с Рыбочкиным, споры с руководителем о том, кому тащить газовый баллон — ему или Рыбочкину.
— Пусть женщины принесут.
Они более свободны.
— Вам не стыдно, Верижников? Женщины понесут шестидесятикилограммовый баллон?
— Они здоровее меня. Сколько я трачу сил на работу — и сколько они. Если я заболею, обо мне заботиться некому.
Раскраснеется. Глаза злые. Ох, как люто ненавидел он женщин!
— Хорошо, я сам принесу. Игорь, пошли.
— Несите.
Это был вызов.
Как-то Верижников сказал:
— Максим Брониславович считает вашу тему бесперспективной.
«Максим Брониславович», «в а ш у тему». Это было уже что-то новое.
Несколько раз Базанов заставал Верижникова в кабинете Френовского. Они наедине беседовали о чем-то. При его появлении замолкали. Раньше не придавал значения, а вот теперь вспомнил.
Видимо, Френовский чем-то зацепил Верижникова, запугал, задобрил, что-то пообещал. Это он умел, как никто другой.
Потом наступило время, когда Френовский начал отбирать у Базанова сотрудников, растаскивать группу. Верижников продолжал работать. Его он не трогал.
Фронт имел свою передовую линию и свои тылы. В стратегическом замысле Френовского Верижникову отводилась роль пятой колонны. Во всяком случае, Игорь Рыбочкин рассказывал мне именно так. Вряд ли он ошибался. Многое, что не должно было выйти за пределы группы, становилось известно Френовскому. Верижников вел себя вызывающе, но порядка не нарушал. Выполнял все, что требовал от него Базанов. До буквы. До точки. При этом работа не двигалась с места. Такой, видимо, была установка Френовского.
До сих пор не могу до конца понять Верижникова, истинных, практических, так сказать, причин его лютой ненависти. Зависть? Болезнь? Биологическая несовместимость? Многие считали виноватым Базанова с его эксцентричным характером. Люди у него не приживались. Люди от него уходили. Тихого, безобидного Верижникова он подавлял. С Френовским, пожилым, уважаемым человеком, руководителем лаборатории, предоставившим ему все условия для работы, — воевал. Только Рыбочкин не умещался в эту схему. И поэтому кое-кого он тоже стал раздражать.
Слухи о дурных человеческих качествах Базанова распространялись, страсти накалялись. Шла война. Снаружи — Френовский, внутри — Верижников. Ни лишнего, неосторожного слова. Постоянно нацеленный в спину нож. Представляю себе их с Игорем тогдашнее состояние. Ни слабости, ни усталости обнаружить. Не дай-то бог.
Верижников саботировал по всем правилам. Видно, Френовский ловко его окрутил. Товарищ работал на совесть, во имя б у д у щ е г о.
О каком будущем могла идти речь? Трудился, засиживался по вечерам, шифровал в своем рабочем журнале и по-прежнему чувствовал себя несчастным, всеми обиженным. Однако за Френовского держался крепко.
Что мог пообещать ему Максим Брониславович? Какие золотые горы? Умный ведь был человек. Предусмотрительный. Не стал бы он делать серьезную ставку на Верижникова. Он видел дальше, чем другие. Гораздо дальше. Чем он потрафил Верижникову? Что сказал?
