Впрочем, со стороны все выглядело куда более мирно и благопристойно. Кто-то заболевал и добровольно отказывался от заведования отделом или лабораторией, другой уходил на пенсию, третий по состоянию здоровья просил перевести его на менее ответственную должность. Молодежь, в том числе «железная пятерка», почетная роль будущего лидера которой volens nolens отводилась Виктору Алексеевичу Базанову, проливала почти искренние, хотя и предусмотренные сценарием, слезы прощания, давала торжественные обеты хранить завещанные традиции. У сходящих со сцены стариков тоже краснели глаза, и на какое-то мгновение всех захлестывала сентиментальная волна любви и всепрощения.
Торжества, на которых не присутствовали только два человека — Базанов и Френовский, ибо один лежал с микроинфарктом, а другой — со вторым обширным инфарктом, — проводились в хорошем темпе, без проволочек, по-современному. Уборщицы быстро приводили в порядок актовый зал, выметая нечаянно обломанные во время церемонии головки цветов, подбирая кем-то оброненные носовые платки. Никому не известные молодые люди сматывали черные шнуры микрофонов, кто-то гасил свет, запирал дверь, и жизнь возвращалась в привычное, трудовое русло.
Половину фотографии «Базанов и Френовский обмениваются дружеским рукопожатием» — ту, на которой Базанов, — я приклеил отдельно и размышлял, кому он будет теперь улыбаться, а также чем и в какой последовательности заполнить пространство, отделяющее его от «железной пятерки». (Январева я все-таки поместил под установкой, а Валеева с величественно, как у Медного всадника, протянутой рукой — рядом. Поскольку фотография сделана много лет назад на субботнике, Валеев выглядит моложе Январева, хотя на самом деле они ровесники.)
Светлана предложила восстановить разрезанную фотографию. То есть пусть Базанов и Френовский пожимают друг другу руки — что в этом особенного? Ведь так оно и было, здесь нет никакой подтасовки. Я подумал и согласился. Мы намазали оставшуюся половину клеем и аккуратно приложили к той, что уже была наклеена.
Из-за обилия людских лиц фотоколлаж грозил превратиться в изображение беспорядочной толпы, и потому мы решили окружить снимок «Френовский — Базанов» видами гор (итог моей давней командировки в Азию). Сюда же хорошо монтировался неизвестно откуда взявшийся пион с впившимся в него жуком-бронзовком (черно-белое изображение), но при этом кусок, куда бы поместилась только маленькая узкая фотография, остался пустым. Светлана взяла ножницы, полезла в ящик, где хранились старые иллюстрированные журналы, и через некоторое время протянула мне полоску глянцевой бумаги, на которой типографским способом было напечатано:
видишь вот это
75-миллиметровка сделала
это никто бы не мог
поверить что это не
враки ведь это был мой
приятель
ну не смешно ли
мы ведь с ним были
неразлучны
Мы срезали поля и последний слог «ла» у слова «сделала». Получилось как раз: полоска точно уместилась между пионом, горами и парным портретом.
Праздников оказалось недостаточно. В конце четвертого дня, погибая от усталости, мы ползали со Светланой по полу, усыпанному обрезками, не в силах прекратить это изнурительное занятие. Точно заядлые картежники или алкоголики, мы говорили друг другу: вот эту — и все. Эта последняя. А потом кто-нибудь вытаскивал из груды рассыпанных снимков фотографию Базанова-мальчика, или капустинского «Икара», или женский портрет.
— Кто это? — спрашивала Светлана.
— Ты не знаешь.
— Все-таки?
— Моя первая жена.
Вместе с новыми извлечениями приходили свежие идеи, требующие немедленного воплощения.
— Давай еще эту, а то забудем.
— Мы завтра утром не встанем.
Что и говорить, такая игра захватывает. Ощущаешь себя не только создателем новой реальности, но и вершителем чужих судеб. В твоей власти свести одних и развести других, выставить одного в смешном, другого в печальном свете, переиграть проигранную игру, восстановить попранную справедливость. Особенно хорошо играть в такие игры, если ты не был когда-то живым их участником.
— Алик!
— Да, милая.
— Кто этот величественный старик?
— Романовский.
— Кто?..
…Конечно, Базанову некуда было деться от новых, внезапно свалившихся на него союзников. Он не мог не испытывать к ним благодарности. Его все еще мучила жажда, и за глоток воды он готов был отдать целое состояние. Практически никакого выбора. Базанов оказался к тому времени слишком измученным, сил не осталось даже на то, чтобы продумать и выдвинуть свои условия. Либо он раскрывал объятия новоявленным друзьям, в чьих руках оказался едва ли не весь институт, и становился их знаменем, либо… Что последовало бы за его отказом?
