— Полы не мыл, — улыбнулся Ванечка. — Вместо мытья полов все субботы и воскресенья проводил в библиотеке. Собрал прекрасную библиографию.
Я сделал Ивану знак глазами, чтобы замолчал. К столу подошел Кормилицын, назвал Ваню Иваном Мартыновичем и о чем-то спросил.
— Включайте, Юра, — распорядился Иван.
До чего непривычно было слышать: Иван Мартынович. Не знал, что у Вани такое отчество. Оно было для него тяжеловато, не шло к его интеллигентному лицу, к расчесанным на косой пробор коротко стриженным волосам, к мягким манерам умного, уверенного в себе человека. Пожалуй, он был старше Кормилицына всего года на два. Из Вани в Ивана Мартыновича он превратился прямо на моих глазах, и сделал это не кто иной, как Виктор Алексеевич Базанов.
Я подумал: как же он сразу не разглядел в Кормилицыне представителя своей школы? К нему сам явился тот, кого он ждал все эти суровые годы борьбы с Френовским, а он его не узнал. Объявил жесткие условия набора, а сам ушел, перепоручив ученика другим. Теперь они пойдут как грибы после дождя, — подумал я, — те самые долгожданные ученики, которых когда-то так ему не хватало.
Ваня сидел передо мной, просматривая выписки из базановских тетрадей, а я пытался понять, что испытывает он в эту минуту, старался мысленно перенестись на десять лет назад, вспомнить, что сам чувствовал тогда.
— Почерк понятен?
— Вполне, — ответил он, пробегая глазами страницы.
— Ну как? — спросил я. — Есть что-нибудь интересное?
Ванечка еще раз пробежал глазами выписки, аккуратно сложил страницы, скрепил их скрепкой и положил перед собой на стол.
— Мне очень жаль, — сказал он, потупив глаза. — К сожалению, ничего.
Несколько раз я звонил по телефону, который дал Павлик. Никто не снимал трубку. То ли номер был записан неверно, то ли его успели переменить, то ли журналист-международник А. К. Бунцев находился в долгосрочной командировке. Даже обращался на телефонную станцию, но нет, номер не меняли.
Я уже потерял всякую надежду, когда вдруг однажды длинные гудки прервал женский голос:
— Алексея Константиновича? Сейчас. Леша! — прозвучало в невидимой глубине неведомой комнаты.
От волнения я запутал телефонный шнур. Неужели тот самый Бунцев?
— Слушаю, — проворковало в трубке, и я узнал, угадал, услышал далекое, знакомое эхо.
— Слушаю!
Затвор щелкнул, шторка хлопнула, закрылась, и теперь в том голосе не было уже ничего, что напоминало бы изрезанные перочинным ножиком черные крышки парт и коричневые пупырчатые спинки скамеек.
— Алексей Константинович?
— Да.
— Говорит Телешев.
Больше я ничего не успел сказать и перевел дыхание, чтобы по порядку объяснить А. К. Бунцеву причину моего звонка.
— Алик? — услышал я. — Телка?
— Да, Бубенец, это я.
— Не может быть!
— Представь себе.
— Откуда узнал телефон?
— Долго объяснять.
— Невероятно. Ты где?
— В Москве. Никуда, в отличие от тебя, надолго не уезжал.
— Живешь там же?
— Переехал в новый район.
— Как нашел меня? Кто дал телефон?
— Услышал во сне.
— Ну, Телка, ты даешь.
— Как самочувствие, Леша?
— Спасибо, неплохо. А у тебя?
— Как сердце?
— Пламенный мотор. — Он осекся. — Постой-ка, ты и это знаешь?
— Я знаю о тебе, Бубенец, больше, чем ты сам.
— Несчастный интриган. Откуда?
— Разведка доносит.
— Надо встретиться.
— Надо.
— Давай в Домжуре.
— Где?
— В Доме журналистов.
— Как угодно.
— Только еще раз созвонимся, ладно? Я недавно приехал, масса дел накопилась. Тебе можно куда-нибудь звякнуть?
Он записал телефон и обещал объявиться дня через два. Прошла неделя. Я снова набрал номер А. К. Бунцева.
— Телка, дорогой, молодец, что позвонил. Я потерял бумажку с телефоном.
— Чтобы ее найти, понадобилось бы еще лет двадцать.
— Не обижайся. Давай не откладывать. Слышишь?
Бунцев говорил это таким укоризненным, даже осуждающим тоном, будто не я позвонил ему.
— Сегодня вечером, — сказал я.
— Сегодня не могу.
Его голос вдруг сник и погас, как догоревшая спичка.
— Завтра.
— Завтра?
— Да.
Во время последовавшей затем паузы Бунцев, казалось, перебирал в памяти, как четки, час за часом свое расписание на завтра.
— Неужели и завтра занят?
— Постой, постой…
Я пытался представить себе, чем должен быть занят человек, чтобы не найти времени для встречи со своим двадцатилетней давности прошлым.
— Или не очень хочешь?
— Ты что! Очень хочу. Завтра в десять устроит?
— В десять утра?
— Вечера, конечно.
— Я ведь служу, Бунцев. Рано хожу на работу. В десять вечера для меня поздновато. В одиннадцать я спать ложусь.
— Старик, хотя бы ненадолго, — уговаривал Бунцев. — В одиннадцать у меня деловое свидание. Посидим полчасика, а то когда еще соберемся.
— Встретишь меня?
— Где?
— Не знаю. У входа. Меня ведь не пустят.
— Договорились. В десять у входа в Домжур. Лады́?
Разумеется, он опоздал. Разумеется, мы расстались за полночь, и на следующее утро я с превеликим трудом открыл глаза, но ничуть не жалею о нашей встрече.
