Сорокалетний Бунцев оказался коренастым, подвижным мужчиной с крепкой головой и изрядной лысиной. Тем не менее я сразу узнал в нем Алешу Бунцева, крикуна и заводилу, как кошка вспрыгивающего во время перемены на парту со скомканной мокрой тряпкой в руке, чтобы запустить ею в кого-нибудь, по-обезьяньи размахивающего руками, хрипло, пронзительно, как попугай, кричащего: «Ла́жа, ребята. Ла́жа!» — и ни разу не попавшего на выволочку к директору школы. Бубенец, или просто Лажа, одинаково умел выкидывать подобные номера, избегать наказания, хорошо учиться и, начиная с восьмого или девятого класса, переть, как танк, в сторону Института международных отношений. Его любимыми писателями были писатели модные, но и их он, кажется, не читал, а только просматривал, знакомился настолько, чтобы при случае суметь сказать что-нибудь. Его знания, в сравнении со знаниями других медалистов нашего класса, были, пожалуй, более обширны (кинематограф, спорт, музыка, литература, живопись, политика, медицина с сексологическим уклоном и т. п.), но и более мелки, поверхностны и уж совсем не усвоены, критически не переварены им. Они были для него примерно тем же, чем для женщин косметика, — украшением на один день. Его суждения не отличались оригинальностью, и даже то необычное, непривычное, странное, что он сообщал нам, было необычным, непривычным и странным только для нас. Для тех, у кого Бубенец эти суждения заимствовал (он хорошо знал английский), они представляли собой, наверно, такое же общее место. Несмотря на бьющую через край энергию, которой хватило бы на троих, он казался человеком пресным, разговаривать с ним было скучно, хотя наши девочки сходили по нему с ума.
Впрочем, такую оценку вряд ли можно считать справедливой. Ведь это взрослый человек судит о мальчике, который был когда-то его сверстником, и потому судит пристрастно. На самом деле Лажа (чаще мы звали его так) возбуждал почтительную зависть у тех, кто выбрал для себя более скромную профессию, и я не могу понять, почему международники представлялись в те школьные годы недосягаемо значительными личностями.
В присутствии девочек он чувствовал себя свободно, рискованно шутил, рассказывал анекдоты, то есть вел себя как совершенно взрослый, тертый, тронутый ржавчиной циничного отношения к жизни человек, то есть как мы, остальные, осмеливались вести себя гораздо позже, много лет спустя.
Теперь за ресторанным столиком я слушал его рассказы о зарубежных поездках, о встречах со знаменитыми людьми, о давнем знакомстве с Сильваной Пампанини, которая подарила ему фотографию с надписью «Браво, Алеша». Эта надпись могла означать что угодно, да и рассказал Бунцев эту историю так, чтобы я думал об их с Сильваной отношениях что угодно. Он говорил безостановочно и сам объяснял этот монологический характер своего поведения профессиональной привычкой много писать и говорить («прямо в эфир») о чем угодно и сколь угодно долго, то есть совсем иначе, чем может говорить обычный человек, ибо, как утверждал Бунцев, ему приходилось бывать в таких переделках, что не дай бог никому, но он выходил из них с честью именно благодаря удивительной способности говорить обо всем и ни о чем, что в определенных обстоятельствах является, безусловно, неоценимым даром.
— Прилетал самолет с высоким гостем, — рассказывал Бунцев. — У меня подготовлен текст. Дали эфир. Все рассчитано, я говорю в микрофон, кто-то заглядывает в рубку, машет рукой: летят! «И вот, — говорю в микрофон, — встречающие увидели в небе легкую стальную птицу. Самолет приближается…» А самолета нет и в помине. Такая накладка вышла. Что делать? Подготовленный текст на исходе. Вижу — лист с дерева упал на стекло кабины. И я начал: «Падают листья с деревьев. Осень. Вспоминаю осень тысяча девятьсот…» И так далее. Минут десять неизвестно о чем. Семь потов сошло. Ну, думаю, все, если сейчас не прилетят — конец, скандал. Ничего больше не могу придумать. Самолета нет, а я говорю, говорю… Понял тогда, что могу двадцать четыре часа вещать в эфир на любую тему. Наконец летят. «Самолет идет на посадку», — и дальше что надо. А потом я ушел из радио.
Невидимый счетчик отщелкивал секунды, минуты, часы, и я опасался, что на то расстояние, которое отделяет начало нашей встречи от ее конца, не хватит окошек в счетчике. Выскакивали черные и красные цифры, Бунцев рассказывал о себе, мы шли по ночной Москве, и я думал о том, что если у него будет и впредь шалить сердце и он не доживет до ста лет, то лишь потому, что слишком поздно ложился спать.
Мы прошли вдоль бульвара до Никитских ворот, у кинотеатра «Повторного фильма» свернули направо и по пустынной улице Герцена спустились к ярко освещенной Моховой.
