Пища «железной пятерки» не годилась для Базанова, отторгалась его не приспособленным к столь грубой еде организмом, вызывала отравление. Несмотря на могучую комплекцию, он оказался неженкой. Вряд ли такой человек представлял для нынешнего института какую-либо ценность. И хотя еще жила в народной памяти излюбленная фраза Романовского «Позолота сотрется — свиная кожа остается», все большее число молодых сотрудников старалось брать пример с «железной пятерки», закаляя и тренируя свой организм, желудок и печень, привыкая к новой пище. В ряде случаев такие тренировки и такая деятельность, связанные с утилизацией вторичных и даже третичных продуктов переработки, превращались в самоцель, становились самостоятельной профессией, высокооплачиваемой и ценимой.
Естественно, возникал вопрос, откуда будут браться в дальнейшем научные идеи — питательные вещества техники, если все большая часть институтского населения вздумает заниматься лишь перемалыванием чужих идей. Ибо ведь это только слова, что можно кормиться бумагой, политикой, шахматной игрой, открытием темы «Базанит», закрытием темы «Рафинит» и тому подобной продукцией.
Но «железная пятерка», как в свое время Максим Брониславович Френовский со своим теневым правительством, умудрялась-таки существовать на доходы, которые приносили игры с ведомостями, актами, протоколами, письмами. Эти игры на деньги чаще всего традиционно вуалировались такими словами, как «общественное благо», «государственная польза», «далекая перспектива», ибо формула «государство — это мы» понималась, видимо, слишком узко и чересчур буквально.
К тому времени, когда Базанов был поставлен в угол, то есть стал заведующим лабораторией поисковых исследований, надобность связывать открытие темы по новой системе очистительных устройств с его именем отпала сама собой. Все чаще стали выдвигаться на первый план некоторые детали, ставящие под сомнение приоритет Базанова и его группы. Уже поговаривали, что идея наиболее важной для института практической части работы принадлежала Максиму Брониславовичу Френовскому и Станиславу Ксенофонтовичу Кривонищенко. Они, как известно, давно пеклись о расширении исследований в этой области, понимали их важность, своевременность, привлекали сотрудников других отделов. Так говорили те, кто успел почувствовать, куда ветер дует, а Лева Меткин, Валеев, Январев, Крепышев и Г. В. Гарышев согласно и даже печально кивали, как бы с чувством глубокой благодарности вспоминая тех, кто положил жизнь и здоровье на алтарь науки, прогресса и счастья будущих поколений.
Если бы Рыбочкин впоследствии круто не поговорил с ними, не припугнул, не высказал все, чего раньше, до его утверждения в должности завлаба, не мог высказать, кто знает, во что бы вылилась эта затея. Пришел час, когда Рыбочкин сказал:
— Или прекращайте такие разговоры, ребята, или я устрою грандиозный скандал, дойду до начальства главка, до заместителя министра и выше, если потребуется. Ведь у вас рыльце в пушку. Я докажу, как дважды два — четыре, чем, когда, кто из вас занимался раньше и чем занимается теперь. Я, ребята, некоторые вещи лучше вас знаю и помню, и письма кое-какие сохранились, и факты имеются, которых вам не опровергнуть. Так что выбирайте: война или мир.
«Железная пятерка» испугалась. «Железная пятерка» предпочла мир. Слова Рыбочкина задели, ранили ее нежную, добрую душу. Она восприняла их с искренним недоумением и даже с обидой.
— Да ты что, Игорь, белены объелся? Мы же против Френовского воевали, Базанова поддерживали. Не нужны нам ваши установки. Мы ведь ради идеи, ради пользы дела. Хочешь, сам ими занимайся. Только рады будем.
— Хочу, — сказал Рыбочкин.
Очевидно, такой решительный, отчаянный вид был у этого молчуна, всегда спокойного, уравновешенного, невозмутимого, что «железная пятерка» поняла: он своего не отдаст, пойдет до конца. «Железная пятерка» струсила, насторожилась, попыталась договориться, чтобы не упустить своей доли участия, а вопрос о том, что отныне проблемой будет командовать Рыбочкин и никто другой, решился, таким образом, сам собой.
У Игоря имелись все основания идти ва-банк. Вместе с очистительными установками нового типа, которые он начал разрабатывать в ту далекую пору, когда даже Базанов определенно не знал, какой практической пользы можно ждать от проводимых ими исследований, вместе с верой в торжество справедливости он терял свое прошлое и соответственно будущее. Это была уже не борьба за сферы влияния, за успех, за власть. Рыбочкин боролся за жизнь. Сам ход событий подвергал его угрозе медленной гибели в условиях безвоздушного пространства лаборатории поисковых исследований.
