Минутная усталость и равнодушие Базанова обернулись для Игоря сосредоточеньем множества вопросов, ядром, сутью всего, что произошло, происходило и должно было произойти с ним. Рыбочкин не желал протянуть руку дружбы Гарышеву, купившему индульгенцию на украденные деньги — те самые, которые были накоплены Рыбочкиным в течение многих лет честного труда.
Даже поместив себя мысленно на место Игоря, я не мог бы испытать к Гарышеву тех сильных чувств, которые постоянно испытывал он. Впрочем, что касается неумеренных, непомерных, но тщательно скрываемых эмоций, то Игорь с Гарышевым были чем-то схожи. Как, впрочем, и с Френовским. Вообще стоило им сделать несколько шагов друг другу навстречу — и через год-другой они забрали бы всю власть. Только этого почему-то не произошло. Френовский и Базанов, ступив на путь вражды, пошли до конца. Никакие соображения выгоды, практической пользы не брались в расчет. Что касается чудаковатой пары Базанов — Рыбочкин, то она, мне сдается, прошла курс дополнительного обучения за круглым столом, под звон лат и риторических рассуждений о долге.
Да, Базанов получил лабораторию. И Рыбочкин в конце концов тоже. Но если соизмерить затраченные ими усилия с усилиями тех, кто в результате стал хозяином целого института, то окажется, что в чисто практическом отношении коэффициент полезного действия этих «наездников в латах» ничтожен. С таким коэффициентом рабы строили свои пирамиды.
«Железная пятерка» тоже, конечно, недаром ела свой кусок пирога, но потратила при этом не слишком много сил. Господи, как несложно стало обеспечить себе безбедное существование! Более чем сносное. Более чем умеренное. Административные игры, обвешивание граждан, чаевые в ресторанах, благодарственные, поощрительные, премиальные. Зачем что-то придумывать, с кем-то спорить, ссориться, воевать?
Во времена Максима Брониславовича кандидат наук был заметной фигурой. А теперь? Мной нередко овладевает искушение спросить у молодых людей, впервые попадающих в научную лабораторию: чего вы хотите от жизни? Если денег, то ищите другое место. Если славы — уходите в спорт. Почему вас так много? Неужели вас всех тянет к исследовательской работе? Кому нужна наука, если она не нужна вам? Лишь бессмысленная зачастую в практическом, житейском отношении тяга к определенному образу жизни, тихому, уединенному, сосредоточенному, может служить вам сегодня достаточным оправданием. Уже не говорю о том, удастся ли вам сделать в науке что-либо существенное. Не верьте журналистам: за последние пятьсот лет характер работы ученого почти не переменился. Ученых по-прежнему мало, но только теперь они чаще теряются в непомерно разросшейся толпе околонаучной публики. Пусть не вводят вас в заблуждение и сладостное искушение чьи-то звания и высокие должности. С равным успехом многие из этих людей могли бы заведовать продуктовым складом, птицефермой или крупным универмагом. Наука никогда не была их единственным призванием. Очутившись в научной среде, вы, к сожалению, очень скоро это узнаете, хотя лучше бы вам этого вовсе не знать. Более того. Если вы и в самом деле окажетесь настоящими учеными, то есть людьми, способными увидеть в обыкновенном необыкновенное, то обнаружите, что талант резко уживается с административным преуспеянием, что для достижения административных постов нужны вовсе не научные — другие способности, среди которых не последнее место занимают способности делать карьеру, причем выигрывают и побеждают лишь те, кто такими способностями обладает.
В который раз я пытаюсь мысленно воссоздать историю молодого человека, приехавшего в Москву из далеких казахских степей, полного самых благих намерений: получить высшее образование, чего-то добиться в жизни. Г. В. Гарышев в меру способен, усидчив и трудолюбив. В отличие от Базанова, случай не сталкивает его в институте ни с доцентом Пичугиным, ни с профессором Музыкантовым, а для того чтобы стать учеником Базанова, чем-то вроде Рыбочкина, Брутяна или Кормилицына, он просто-напросто поспешил родиться. Словом, как сказал бы Верижников, ему не повезло. По той или иной причине муза не явилась к Гарышеву в образе «термодинамической химии», во-первых, потому, что она не является к каждому, а во-вторых, потому, что уже отдала предпочтение другому. Единственный для Гарышева вариант остаться в науке — это поступить так, как несколько позже поступит Кормилицын: постараться на любых условиях перейти работать в базановскую группу. Если потребуется мыть полы, то и полы мыть. Сказано: на любых. Как ученый он бы от этого только выиграл. Несомненно.
Но тут на жизненном пути Г. В. Гарышева возникают две неясные, таинственные фигуры — М. Б. Френовский и С. К. Кривонищенко.
— Вон, — говорит одна из них, — видишь, идет человек?
— Вижу, — говорит Г. В.
— Знаешь куда?
— Нет.
— Клад там зарыт, золото, серебро.
— А-а-а, — говорит Г. В.
— Пусть идет?
— Конечно.
— Все равно не дойдет.
— Почему? — удивляется Г. В.
— Потому что, — неопределенно замечает одна из фигур.
