Это была случайность, утверждали потом некоторые. Счастливая случайность, ничего больше. Базанову повезло. Обидно, что повезло именно ему, а не кому-нибудь более достойному. Он родился в рубашке. Впрочем, ни профессор, ни аспирант не могли предвидеть, к чему в конце концов приведет работа над темой, от которой никто не ждал выдающихся результатов. Потребовалось несколько лет, чтобы Базанов окончательно понял, куда занесла его «счастливая случайность». Остальные поняли это гораздо позже.
Сегодня фигура профессора Музыкантова может быть оценена, в общем-то, как заурядная. Конечно, Базанов считается его учеником, и это по сей день придает профессору определенный вес. Я бы даже сказал, шарм. Справедливости ради стоит отметить, что был он, вероятно, лучшим из реально возможных для аспиранта Базанова руководителей. Никого из ярких в науке фигур в институте к тому времени уже не осталось. Институт давным-давно миновал пору расцвета.
Всем нам, окончившим разные аспирантуры у разных профессоров, многое видится теперь иначе, чем в годы горячей аспирантской молодости, когда без руля и ветрил нас носило кого по малой, кого по большой воде. Человек мягкий, умный, интеллигентный, профессор Музыкантов не угнетал своих аспирантов мелочной опекой, давая им в полной мере хлебнуть ветра свободы. Едва ли не ей одной обязано своим возникновением новое научное направление, развитое Базановым.
Аспиранты были предоставлены самим себе, могли являться или не являться в лабораторию, приходить и уходить, когда вздумается, да и заниматься, собственно, чем вздумается. Как и всякий другой человек его положения, пастырь был слишком занят, чтобы вспоминать о существовании своего стада в период, отделяющий одну аттестацию от другой. Лучшими аспирантами считались те, которые доставляли меньше хлопот, не беспокоили, не отрывали драгоценное время, целиком поглощенное текущими делами кафедры, книгами, которые он писал, журналом, который редактировал, дачей, которую реконструировал, квартирой, которую ремонтировал, машиной, которую продавал, и машиной, которую покупал, а также друзьями, знакомыми и другими людьми его круга, которых профессор в силу душевной склонности или деловой необходимости встречал, провожал, развлекал, с которыми он беседовал, спорил, поддерживал отношения. Кроме того, насколько помнится, профессор Музыкантов в то время состоял членом нескольких ученых советов, ВАКа, каких-то нескончаемых институтских, межведомственных и международных комиссий. Ему достаточно было знать общее число аспирантов, тогда как последних вполне устраивала широкая профессорская спина, за которой одновременно надежно укрывалась дюжина домогающихся кандидатских степеней молодцов и молодиц. Что и говорить, такой была и остается наиболее распространенная форма «трудового соглашения» между руководителем и его подопечными. А вот от микрошефа, чье руководство зачастую влечет за собой лишь ограничение степеней свободы и потерю последнего шанса на профессорское внимание, судьба Базанова избавила. С ним бы, пожалуй, было легче защитить диссертацию, но не стать личностью в науке.
Уже за одну свободу должен был бесконечно благодарить Базанов своего руководителя. Именно дух свободы вознес его столь высоко. При том, что начинал он, можно сказать, с нуля. Защитившиеся (в их числе и Базанов) пополняли ряды многочисленной «школы» профессора Музыкантова, хотя слово «школа» вряд ли самое удачное для обозначения группы беспризорников. Кто-то, выброшенный из лодки посреди озера, выплывал, разом научившись держаться на поверхности, кто-то тонул. Пловцам недоставало систематической подготовки, ежедневных тренировок, бесед, занятий со знающими, многоопытными учителями. Им ориентира не хватало, магнита, магического поля личности мастера. Уцелевшие пловцы обучали друг друга, терлись друг о друга, как мелкая галька, которую гоняет из стороны в сторону и обкатывает морская волна.
Слишком легко и поверхностно закреплялись «школьники» на научной почве, чтобы в дальнейшем чувствовать себя уверенно, независимо от силы и направления ветра. Большинству суждено было застрять между большой наукой и ее глухой провинциальной окраиной. Те же, кто когда-то рвались в аспирантуру из престижных соображений, для кого это была единственная возможность «зацепиться» за Москву, продолжали проявлять неуемную активность, вполне соответствующую классическому закону химических взаимодействий: чем неустойчивее — тем активнее, чем более реакционноспособен — тем менее избирателен.
