— У меня не может быть врагов. Я ни с кем в институте не сталкивался по работе, ни с кем не ссорился.
— Помилуйте, Виктор Алексеевич, вы ведь не один. У нас о б щ и е интересы.
Базанов то ли не понял намека, то ли пренебрег им. Твердил свое:
— У меня не может быть врагов. Пусть себе болтают.
Видно, Максим Брониславович рассчитывал на большую чуткость с его стороны.
Когда они пожимали друг другу руки на лабораторном собрании, у Виктора, пожалуй, уже имелись вполне реальные недруги и все эти разговоры с Френовским уже состоялись.
Максиму Брониславовичу действовать бы напрямую, открыто, попытаться договориться обо всем до конца, а он вместо этого привычно хитрил. То ли рассчитывал перехитрить Базанова (конечно, рассчитывал!), то ли надеялся, что умный человек, разбирающийся в таких сложных материях, в которых даже он не разбирается, поймет наконец простейшие, очевиднейшие вещи.
Но Базанов не понимал. Его мозг был устроен иначе, настроен на другую волну. Произошло явное недоразумение, обернувшееся катастрофой. Жизненный опыт Френовского оказался неприложим к Базанову, точно так же, как внутреннее устройство Базанова было не приспособлено к адекватному восприятию сигналов, поступавших от Максима Брониславовича Френовского.
Война началась. Успевший к этому времени накопить мощный научный потенциал Базанов вынужден был принять бой. Об уходе из института при том, что начатая работа шла вовсю, не могло идти речи.
Поводом для начала военных действий послужила мелочь: Френовский однажды накричал на своего сотрудника. За простодушно-наивными базановскими ответами ему почудилась обидная насмешка. Базанов не мог не понимать, чего от него хотят. Он просто издевался!
В продолжение многолетней, изнурительной, то явной, то тайной борьбы они неоднократно улыбались друг другу. Но тут уж все было ясно: коварство и лицемерие набирающих опыт вражды противников.
Все-таки я готов биться об заклад, что т а улыбка была иной, чем э т и. Два сильных, умных человека, потративших львиную долю жизненной энергии на бессмысленное погубление друг друга, могли, по крайней мере, заключить пакт о ненападении. И сколько же сил было отпущено Вите Базанову, если он одновременно с боевыми операциями против практически ничем другим не занятого Френовского мог еще полноценно работать в лаборатории и сумел в течение короткого времени дать полное теоретическое обоснование эффекту, получившему впоследствии его имя?
Не хватает нескольких фотографий, которые следовало бы поместить рядом с фотографией вооруженного пневматическим ружьем бесстрашного Базанова-мальчика. Да и эта не вполне верно передает характер будущего профессора, научного светила. На самом деле страх хорошо был знаком ему. До двенадцати лет Базанов не мог оставаться один в пустой квартире или в темной комнате, мучительно боялся потерять родителей, а также быть изгнанным из школы за неуспеваемость. Учился средне и через силу. Он сам говорил: его способности, темперамент, умственные и физические силы были придавлены, приглушены, словно кто-то установил в нем ограничитель жизни, скорости и энергии, посадил в клетку, запер на замок. Он отчаянно зубрил, из последних сил тянул лямку, но приобретаемые знания не становились е г о знаниями. До базановского сознания доносился лишь слабый, отдаленный, беспорядочный шум, и мало что застревало в ячейках настороженно-возбужденной памяти, отторгающей все инородное. Титанические усилия не соответствовали скромным результатам. Вызванный к доске, он терялся, робел, выглядел нелепым и безнадежно смешным.
Он всегда жил на грани страха, что когда-нибудь не выдержит, сорвется, его выгонят, отправят работать на завод, и вся жизнь пройдет у отчаянно визжащего станка — точно такого, какой стоял в школьном подвале и назывался ДИП-200. На этом старом, списанном станке работали мальчики во время уроков труда.
В детстве он часто видел во сне маленького, суетливого человека с лисьим лицом, сидящего на причале и длинным шестом отталкивающего лодку, на которой он, Витя Базанов, пытался пристать к берегу. Стоило гребцу, смирившись с судьбой, дать течению унести лодку на достаточное расстояние, как человек превращался в безобидного дачника с удочкой. Но попытка вернуться всякий раз превращала мирного дачника в жестокого, безжалостного монстра.
Мальчик Базанов учился в восьмом или девятом классе (время, к которому относится фотография с духовым ружьем), когда человек на причале исчез из его снов, проворно изрубив перед тем свой шест маленьким, острым топориком. Так же вдруг, неожиданно для родителей, учителей и самого себя, Базанов стал одним из первых учеников. Он больше не любил Верочку. В душе все сгорело, и даже для печали не осталось места. Тем временем младший брат Володя, не ведая тревог и сомнений, успешно заканчивал третий класс.
