— Я сам, — качнул головой одарин и, прижав к себе малышку, быстро покинул светлицу.
Вайолет и Урсула в неловком молчании смотрели им вслед, пока одэйя, наконец, не спросила Ивори:
— Это его дочь?
— Дочь, — утвердительно кивнула женщина. — Айт так решил. Он всегда таскал в дом выпавших из гнезда птиц и раненых животных, вот и Лини нашу, словно птенчика желторотого, подобрал. Айт принес ее сюда совсем маленькой. Девочку выбросили в городе на мусорную кучу, там сын ее и нашел. Хорошо, что она плакать начала и Айт услышал, а иначе малышка до утра замерзла бы.
— Как можно было выбросить ребенка? — ужаснулась Вайолет.
— В этом мире столько несправедливости и зла, милая, — тяжело вздохнула Ивори. — Мы думали, что после смерти Сангуса в Тэнэйбре все изменится, но стало еще хуже. А с тех пор, как погибла светлая Хранительница, дриммы безнаказанно бесчинствуют, и управы на них никакой нет. Люди ни во что не верят и всего боятся.
— А что же маги? — угрюмо поинтересовалась Урсула, видимо, уже зная, что услышит в ответ.
— А что они могут противопоставить Моргане, когда на ее стороне сила и власть? Она без сожаления расправляется с теми, кто становится у нее на пути, и не важно, служат они на стороне Света или Тьмы. Не по зубам ей только темные стражи. Они единственные, кто еще сопротивляется жестокой правительнице Тэнэйбры.
Урсула оперлась клюкой о пол и понуро свесила голову. Несколько минут волшебница изучала тягостным взглядом пол и горько кривила губы.
— Да уж… поменяли шило на мыло… — прокряхтела она.
— Пойду-ка я опять в погреб, — поднялась с места мать Айта. — Вас кормить надо, а я тут рассиживаюсь…
— Не жалеешь, что мы теперь все твои тайны знаем? — заломила бровь Урсула.
Ивори слегка наклонила голову и проронила:
— Айт никогда не привел бы сюда того, кто потом вставил бы ему нож в спину. Раз привел вас — значит доверяет. О чем жалеть?
— Может, и не о чем, — пожала плечами волшебница. — Пойдем, помогу тебе. А ежели у тебя мука есть, то я и пирогов быстро на всех состряпаю. Пироги у меня не хуже заклинаний магических получаются. Да и люблю я выпечку, чего уж душой кривить…
— А я в выпечке не мастерица, — призналась Ивори.
— Некому меня учить этому делу было.
— Ну, стало быть, я научу. Будешь малышке своей булки да пышки печь. Тесто ведь живое — оно умеет чувствовать, слышать и любить. Кто к нему с нежностью и лаской — тому и награда.
Вайолет улыбнулась, видя и слыша Урсулу такой, какой знала ее всю жизнь. И пока женщины отправились за продуктами, девушка вышла к братьям во двор.
Кин еще наполнял водой большую бочку, а Доммэ уже заканчивал укладывать в поленницу дрова, когда Вайолет решила им помочь.
— Иди, купайся, баня уже истопилась, — отобрав у нее поленья, заявил Доммэ.
— Сначала вы, а я Урсулу подожду, — возразила Вайолет. — А пока ждать буду — вещи ваши постираю. Раздевайтесь, — девушка обнаружила на лавке корыто для стирки и кусок мыла, а потому решила тоже не тратить время попусту.
Забрав у братьев рубахи и штаны, Вайолет принялась за работу, а когда стала развешивать уже чистые вещи, вспомнила о пыльной куртке Айта, которую мужчина небрежно бросил в сенях. Возможно, порыв ее и был глупым, но после всего услышанного девушке хотелось проявить хоть какую-то заботу о мужчине, тем более что для Вайолет это было совсем несложно.
— Ты зачем взяла мою куртку? — низко прозвучало у нее над головой, как только, вытащив из карманов одежды Айта нож, платок и мелочь, Вайолет сначала принялась энергично намыливать рукава.
Девушка быстро повернулась, упершись взглядом в нависшего над ней Айта, и как-то совершенно непроизвольно с губ ее слетело:
— Постирать. Снимай свою рубашку…
Брови одарина изломленно взлетели вверх и темные глаза лихорадочно блеснули.
В угрюмом молчании он смотрел на Вайолет сверху вниз, и под его пристальным взглядом девушка начала заливаться краской смущения.
— Я имела в виду… что я ее тоже постираю… рубашку… твою…
— Зачем? — мрачно хмурясь, поинтересовался Айт.
— Я приводила в порядок одежду братьев и подумала о тебе… Матушка твоя ведь стряпней занята, а я… А мне несложно.
Айт раздраженно дернул щекой, и переносицу его прорезали две сердитые складки.
— Послушай, Фиалка, думаешь, я не понял, что вам с Урсулой успела рассказать о моей несчастной доле мать? Ее ложь, в отличие от твоей, я умею чувствовать. Я, кажется, ясно дал тебе понять, что в жалости не нуждаюсь.
Вайолет закусила губу и беззащитно посмотрела в лицо одарина. Возможно, Айт и не нуждался в сочувствии, но что было делать с болью, терзавшей ее сердце, когда она смотрела на мужчину и думала о том, через что ему пришлось пройти.
— Ты путаешь жалость и простое человеческое участие, — возразила девушка.
— Оно мне тоже не нужно, — тихо рыкнул Айт.
— Мне нужно. Чтобы быть собой, — спокойно улыбнулась Вайолет. — И ты не можешь приказать моему сердцу не сострадать, не чувствовать чужую боль, не испытывать жалость. Как и не можешь заставить меня не любить…
