– И это случилось, когда он обвинил тебя в преступлении, которое ты не совершила.
Ари с горечью улыбнулась:
– Он обвинил меня в преступлении, которое
За всю жизнь она призналась в этом только одному человеку.
– Хорошо, что мы сбежали из кампуса. – Вино сладостью разливалось по языку, ослепительный закат будто выжигал внутренности. Ари перегнулась через перила, неотрывно разглядывая улицы. Хаос живущего города бушевал у нее под ногами. Город был зол.
Поцелуй в шею. Руки скользнули по ее талии и изгибам бедер.
– А кто-то мне говорил, что нехорошо прогуливать лекции.
Ари рассмеялась:
– Ты меня с кем-то перепутал.
Еще один поцелуй.
– Кто-то говорил, что нехорошо лазать по чужим балконам…
– Когда это я такое говорила?
Невозможно было отвести взгляд от мраморных колонн, расписных арок и отреставрированных стен. Столичные дома тянулись вдаль и исчезали в легкой дымке, узкие переулки паутиной обвивали город. Город, в котором царило смятение.
– Почему в новостях молчат о протестах?
– Наверное, не хотят допустить еще большего хаоса. – Дионис видел то же, что и она. Людные тротуары. Агонию. Гнев. Чистую ослепляющую ярость толпы. Но его голос был наполнен удовольствием. – Но разве хаос можно остановить?
– Они уже даже не похожи на людей, – шепнула Ари. Зрелище было незабываемым.
– Потому что они наконец-то свободны. А свободные люди, по большому счету, – просто дикие звери, одетые в человеческую кожу.
Кто-то внизу разбил стекло, втягивая участников демонстрации в драку. Кто-то вдали запел гимн.
Дионис рассмеялся.
– Вспомнил одного очень талантливого певца, – пояснил он.
– Что с ним случилось?
– Он умер гламурной смертью. Есть идеи, как именно?
– Во время оргии?
– Не настолько гламурной, дарлинг. Его всего лишь разорвали прекрасные барышни, охваченные приступом безумия.
– Не самая эстетичная смерть, слишком много крови.
– Ты слишком строга, это было вполне красиво! Вино, музыка, танцы, жестокие жертвоприношения время от времени…
– Да, ты определенно знаешь, как украсить любой праздник. – Она случайно столкнула початую бутылку, и звон разбитого стекла веселыми брызгами потонул в гуле толпы.
– Безумие приоткрывает истинное лицо души. – Дыхание Диониса было ровным, размеренным; руки все еще обвивали ее жаркой колыбелью. – Экстаз, когда человек выходит из своей ограниченности, и больше для него нет времени и пространства, он созерцает грядущее, как настоящее. Это ведь и есть священное безумие. В древности верили: чем безумнее, тем ближе к богам.
Внизу кто-то ударился головой, и красные капли окропили серый асфальт. Толпа бесновалась и сходила с ума.
– Или к монстрам.
Она повернулась, упираясь ладонями ему в грудь, решительно потянула за пуговицы очередного «страшного сна кутюрье» – фиолетового пиджака. Дионис смотрел на нее сверху вниз, так, как не смотрел никогда раньше, и в его живых глазах горело что-то безрассудное, а голубая радужка почернела.
– Но монстры обитают, прежде всего, внутри нас.
Этажом ниже разбилось стекло – все-таки долетел чей-то булыжник, брошенный меткой рукой, и Ари инстинктивно дернулась, прижимаясь к Дионису покрепче. Тот потянулся к завязкам на ее блузке, пальцы протанцевали по груди, животу, задели пряжку ремня, ниже, ниже…
– Знаешь, а я ведь в самом деле убила его, – доверительно прошептала Ари, касаясь губами его уха.
Страстный, долгий, алчный поцелуй. От движений его руки каждая клеточка тела трепетала, ходила ходуном. Хотела бы она стереть из памяти все другие прикосновения.
– Знаю, – сказал Дионис.
Грудь быстро вздымалась и опускалась от недостатка воздуха в легких. Ноги подкашивались от возбуждения, пламя вспыхивало под кожей.
– Нет, правда, я воткнула в Минотавра тот нож. А Тесей… Просто завершил начатое. Сбросил труп со скалы. Но удар-то был мой. Значит, и убийство мое. Так ведь?
Спотыкаясь, они ввалились в чужую комнату, и в чужой постели она прерывистым шепотом рассказывала ему обо всем. Об усилии, с которым подобралась ближе и перехватила лезвие поудобнее. О быстроте, с которой нужно было вклиниться в бешено молотящий друг друга клубок из Тесея и Минотавра и ранить одного, не ранив другого. Как нож, невыразимо острый, глубоко вошел в плоть, и как лезвие было внутри жертвы, и как она повернула его, когда Минотавр взревел от боли, точно бешеный бык. Как выгнулось его тело, как глаза наполнились страхом, а потом остекленели. И как она вытащила нож, и ее руки окрасились красным, и как холодный морской ветер нашептывал ей, что, спасая жизнь Тесея, она сделала что-то непоправимое. Что-то, что изменит ее суть.
– Знаю, знаю, я все знаю, – лихорадочно отвечал Дионис, оставляя цепочку поцелуев на ее груди. Кожа горела и розовела под его настойчивыми губами.
– Ты сейчас целуешь преступницу…
– Чертовски болтливую преступницу, надо заметить!
– …и все еще не бежишь за ближайшей попуткой, что, блин, с тобой не так?
