Аид едва не споткнулся, спугнув ночную птицу, и та вспорхнула с заполошным криком.
– Что-то неординарное…
Он огляделся, охваченный чувством нереальности, иллюзорности происходящего. Лес отступал, размывался, и вот уже Аид смотрит на мрачные луга, лишенные сияния солнца. Внизу, по выжженной земле бродят бледные тени, они вызывают в нем подобие наслаждения, они тихи и пусты, каждый из них – шедевр боли и разрушения. Черные маслянистые воды Стикса[37] обвивают плоть его Царства, как паутина. Ребра костяных арок поднимаются к вечному мраку, клубящемуся над миром.
Его миром.
«Треть мирозданья удел твой», – слышит он, вытягивая жребий. Губы трогает ледяная ухмылка: если хоть в чем-то боги и люди равны, это в беззащитности перед лицом Рока – ведь даже судьба Зевса Громовержца предопределена. Но сегодня судьба-Ананке[38]к нему благосклонна, и эта треть ему по душе больше, чем рокот волн и свет небес.
– Возможно, даже что-то бесячее…
«Замолчи ты уже, наконец», – хотел сказать ей Аид, но забытые мысли снова хлынули в голову.
– Ждешь, что я буду умолять отпустить меня?
Взгляд, остановившийся на нем, – лукавый, самодовольный, но непреклонный.
Аид видел этот взгляд раньше, в этой жизни. Единственный взгляд, который радовал его.
Он отвечает вопросом на вопрос:
– Не утомили тебя еще наши игры, Персефона?
Голос, не принадлежащий человеку: так шепчет мрак, так ощущается тишина в подземельях, так глухо падает на крышку гроба могильная земля.
(Это его голос.)
Голова Аида кружилась. Пришедшие воспоминания заставляли усомниться в рассудке.
– Ты все равно сдашься. Даже камни рассыпаются в прах. Сдайся сейчас, будь моей, и я освобожу тебя.
Не переставая наблюдать за ней, он, судья деяний и явных, и тайных, садится на трон.
Его движения размеренные, слова – сплошной яд.
– Сдаться? – Она смеется, и пусть смех ее мрачен и горек, но это первый раз, когда кто-то смеется под сводами его дворца.
– У тебя нет выбора.
– Аид. – Его имя табуируют, боясь произносить, но она, конечно, не станет. – Я не одна из твоего милого сонма запуганных душ. И я никогда не полюблю тебя, и ты это знаешь.
– Не разбивай мне сердце, жена, – мрачно отшучивается он.
– Разве можно разбить то, чего нет?
Она нежная, как весенний цветок, и успокаивающая, как шепот ветра в полях, но не нужно обманываться ее манящей красотой: в груди у нее тревожная гроза и беспощадное половодье. Оттого их борьба всегда непредсказуема, и ни одна из сторон не хочет ее заканчивать.
Эта игра нравится обоим.
– Никогда – это очень долго, а я терпелив. Ненавидь, если хочешь. Мне все равно.
(Нет, ему не все равно.)
– В общем, мы ищем что-то в стиле Диониса. – Шаги Ари удалялись с каждым словом. – Ну что ты там встал? Ты меня вообще слушаешь?
Он прикрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание.
«Почему я помню это? Что это за место?»
