Владимир Михайлович улыбнулся пришедшей ему на ум удачной мысли и подошел к своему столу. Поднял с рычага телефонную трубку и набрал внутренний телефонный номер.
Даша – полностью одетая, в легком летней плаще и туфлях на высоком каблуке – сидела к кресле за журнальным столиком, тупо глядя на телефонный аппарат.
– Что это за козел мне звонил? – проговорила она. – Где-то я его голос слышала, только вот – где? И пришлось ведь из вежливости сказать, что я его узнала. То есть, не из вежливости, а чтобы он от меня отвязался. А то чехлил там что-то совсем непонятное. Типа – я к нему зачем-то заезжала, что-то у него просила... В упор не помню, что и зачем...
Даша пожала плечами.
– Как там его звали, он говорил?.. – напряженно нахмурилась она, припоминая. – Владимир... Михаил... Владимир Михайлович? Михаил Владимирович? Еще дядей себя моим называл почему-то...
Она махнула рукой. Потом посидела еще немного в кресле с закрытыми глазами и поднялась.
«Пойду – еще раз наведаюсь к Марианне Генриховне, – решила она, – и на этот раз буду ждать ее до последнего, если ее до сих пор нет дома. Да нет, скорее всего, она уже вернулась. Ведь не может же она отстутствовать столько времени? Конечно, не может! А вдруг она дома, но по каким-то причинам не открывает мне дверь? Тьфу, какая противная мысль... По каким это, интересно, причинам Марианна Генриховна не будет открывать мне дверь. Просто глупости! Марианна Генриховна – лучший на свете человек. Она – моя лучшая подруга – и не будет открывать мне дверь? Глупости, глупости и еще раз глупости!»
Даша даже усмехнулась. Она закрыла за собой дверь квартиры и, торопясь, застучала каблучками вниз по лестнице.
Минуя проходную, Нина вдруг подумала – куда ей пойти сейчас? Домой? Как только перед ее мысленным взором появилось это обрыдлое жилище, Нина поморщилась. Нет, слишком тяжело ей находиться в собственной квартире – слишком много ужасных воспоминаний связано с этой квартирой. Когда находишься там, никак не можешь избавиться от мысли, что вот сейчас, за тонкой перегородкой скрипнет кровать и хриплый голос, срываясь на крик, простонет:
– Ни-ина-а!.. Скорее!..
Нину передернуло.
«Вот странность, – пришла ей в голову неожиданная мысль, – я ведь любила этого человека – Бориса. И сейчас люблю. Кажется... Во всяком случае я не предала его, когда ему было тяжело и оставалась с ним до конца. А теперь... Теперь, когда при мне произносят имя Борис, мне всегда вспоминается не тот мальчик-музыкант с сияющими глазами, а получеловек-полуживотное, заросшее волосами, испражнявшееся на пол и дико орущее от постоянно грызущей его боли... Что это? Любовь или жалость? Или... что-то вроде самопожертвования? Не знаю»...
Тут сердце ее ударило звонко и радостно.
«Знаю только одно, – подумала она, глядя на солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густые ветви деревьев больничного парка, – вот это новое... это тепло в груди, которое появляется каждый раз, когда я думаю о Васика – это наверняка любовь... А остальное мне не важно. Ничего больше мне не важно. Он сейчас болен. Но он жив! И, конечно, поправится. Если вот только»...
Мысли Нины потекли в другом русле. Она отвернулась от солнечных лучей и побрела по аллейке, ведущей вглубь парка.
«Если только этот полусумасшедший доктор не залечит Васика, – размышляла она, – как он ловко намекнул на то, что Васика содержат на дорогих препаратах только потому, что пораженный летаргическим сном Васик – предмет научного исследования доктора... У меня нет денег, чтобы оплатить лечение и содержание в больнице Васика, а его родственников я не нашла. Вот доктор мне и дал понять, что, если я буду поднимать шум, то Васика могут отключить от аппаратуры и необходимых препаратов он получать тоже не будет. И все правильно, все законно. Ни к чему придраться нельзя... Только вот большие у меня опасения, что лечение Васика идет правильно. Этот врач... Ведь препараты, которыми он Васика пичкает, только что разработаны, никем еще не опробованы и, уж конечно, никаким министерством не одобрены».
Нина присела на скамейку в тени раскидистого дуба, могучая крона которого была очень похожа на курчавую голову древнего греческого титана. Мысли Нины – тягучие и тяжелые – медленно текли в уставшей от своего пережитого за последние годы голове.
«Пойти к дяде Моне? – снова подумала Нина. – Из-за его проклятого зелья Васик едва не погиб. Конечно, это я поцеловала Васика, предварительно обработав губы мазью, но... но ведь я хотела как лучше. Я хотела, чтобы он никогда больше не виделся со мной и тогда бы опасность того, что он столкнется с дядей Моней тот погубит его – была бы практически нулевой... А теперь? А теперь Васик спит, словно заколдованный принц и... И доктор не остановится ни за что в своем варварском лечении. Ведь Васик уже приходил в себя один раз – то ли по воле случая, то ли на самом деле – из-за препаратов, введенных им доктором»...
Новая мысль, внезапно пришедшая голову Нины, заставила ее вздрогнуть.
