Секрет заключался в том, что при оказании первой медицинской помощи занесли инфекцию, и, как предсказывал врач, началось воспаление, которое неминуемо должно было перейти в гангрену, появился гной, который, в свою очередь, стал кормом для вшей, они тщательно выедали его, не давая продвигаться воспалению. Вши работали, как санитары, обрабатывая гноящуюся рану. Муки были вознаграждены – Надежде сохранили ногу.
Подруга ее, Валентина, с фронта вернулась очень больной. Привезла малярию. Приступы повторялись регулярно, ровно через 72 часа. Начинало трясти, она мерзла, выкручивало суставы. Ее отпаивали горячим чаем, укрывали всем, чем можно, но трясло так, что дело доходило до конвульсий. Ничего не помогало, пока приступ сам не кончался. Валентина была измотана болезнью, исхудала, что светилась. Боялись, что не выживет. Лечили одним только известным старинным способом – порошком хинина, от горечи которого немело все внутри. Молодость взяла свое, приступы стали все реже и реже. Но болезнь суставов и анемия сопутствовали ей потом всю жизнь.
Шло время. Подруги поддерживали связь. Накануне большого праздника – юбилея Дня Победы, власти громогласно объявили о привилегиях для участников войны. Старые женщины первый раз за всю свою жизнь решили воспользоваться льготами.
Надежда для увеличения пенсии решила получить удостоверение Инвалида войны в связи с ранением на фронте. Но, к сожалению, документы из военного госпиталя не сохранились, и она пошла на медицинскую экспертизу только с удостоверением участника. Важные люди в белых халатах попросили раздеться старую женщину и показать шрамы, что она и сделала. После тщательного осмотра комиссия вынесла решение: «В связи с тем, что документы госпиталя не сохранились, а представленные шрамы нельзя однозначно идентифицировать как боевые, отказать в просьбе». Интересно, а с чем еще можно спутать шрамы от пулеметной очереди?
Валентина тоже решила воспользоваться «подарком» государства к юбилею. Она жила в хрущобе на первом этаже со взрослой дочерью и ее семьей. Спала в проходной комнате на диване. Подала документы на комиссию по рассмотрению жилищных вопросов, и ей тоже отказали в очень грубой форме. Толстомордые дяди поставили под сомнение ее участие на передовой. Все боевые награды вместе с вещами у Валентины были украдены в поезде во время приступа малярии, когда она возвращалась с войны.
Боже! Как рыдала старая, больная и униженная женщина. Плакала наивными святыми слезами, и как жгли мне грудь материнские слезы!
Городские власти придумали необременительное мероприятие по чествованию ветеранов войны: накануне и в День Победы раздавать небольшие кусочки Георгиевской ленты, как напоминание о Солдатской славе. Их вешают везде, где угодно, у кого на что фантазии хватит. Но когда я увидала маленькую собачку, у которой на чубчике был повязан бантик из Георгиевской ленты, у меня перехватило дыхание!
Застыв в напряжении, она сидела на кровати, сжавшись в маленький комочек, подтянув ноги и крепко обхватив их руками. Сердце очень сильно билось, глаза заволокло слезами, и в носу предательски щипало. Чувства напоминали переполненный стакан, и вода в нем стояла уже «горкой», и лишь тонкая, натянутая водяная пленочка еле сдерживала избыток влаги. Достаточно легкого дуновения, и тяжесть воды прорвет хрупкую преграду. Ее тело тряслось от неумолимо надвигающегося урагана. Не было сил терпеть. Руки онемели. «Все. Больше не могу!» В темной комнате, окутанной удушливой тишиной вечерних сумерек, послышался еле уловимый, какой-то странный звук, скорее похожий на скулеж, который неудержимо набирал силу. Но она не могла себе позволить расслабиться и дать полную свободу чувствам и слезам. Нельзя. Могут услышать – общежитие. Звук прервался, не набрав силы. По щекам покатились тихие, горькие слезы. Слезинки стали появляться все быстрее и быстрее. Тело сотрясалось в безмолвном, но надрывном рыдании.
Он сидел на шифоньере, свесив свои коротенькие ножки вниз, и наблюдал за ней. Много слез видел за свою жизнь, не первый век-то на свете живет. Раньше жил в избушке. Деревня здесь была, и считался он, значит, сельским жителем, а теперь город поглотил его любимую Синичку. Теперь он – городской житель и живет в квартире нового дома. Дом-то весь «нормальный», а вот ему, как неслуху, дали подъезд, в котором устроили общежитие девчонкам-лимитчицам с хлебозаводов.
Он знал, плакала она «ПОСЛЕДНИМИ» слезами. Так назывались слезы безысходности – самые горькие и тяжелые. Когда уже не видят дальше ничего, когда не знают, как дальше жить, когда нет никаких сил терпеть. Стало ее жалко, и он решил применить беспроигрышный вариант – запел свою любимую песню. Песню без слов.
