В. С. Воинов истребовал для ознакомления уголовное дело. Уголовная полиция все свои дела сопровождает обилием фотографий преступника. Взглянув на них, Воинов сразу же понял причину поведения задержанного. Это был он. Настоящая фамилия Розенкранца оказалась Толстых.
В первые дни войны немцы угнали Толстых в фашистскую неволю. Работал он по четырнадцать-пятнадцать часов в одном из трудовых лагерей в Аусбурге, откуда в 1943 году бежал. Сначала Толстых удалось добраться до Берлина. Голодный, плохо владеющий немецким языком, он отсиживался в подвалах разрушенных домов, питаясь отходами, пока его не подхватила шайка воров, состоящая из немцев. «Ну что же — это тоже месть фашистам», — решил он. Знание польского языка помогло ему скрыть подлинную фамилию и то, что он советский гражданин. Шайка занималась угоном легковых автомобилей, спекуляцией, кражами из магазинов и квартир, уличными грабежами.
На допросе Толстых показал:
— Честно говорю, я так втянулся в грабежи и кражи, что не заметил, как кончилась война. В разгар боев в Берлине отсиживался в подвалах, где и познакомился сначала с двумя немцами, которые сказали, что они дезертировали из частей, а потом и с итальянцами, и с остальными. После войны для нас началась роскошная жизнь. Мы переоделись в русскую форму и на грабежи умудрялись даже приглашать понятыми немецких полицейских. Когда советские органы следствия напали на наш след, я решил бежать... Об этом я никому не говорил. И однажды ночью сбежал, уговорив к побегу двух участников банды. Утром нас задержал русский патруль. Когда привели на гауптвахту, мы увидели некоторых из нашей шайки. Я понял — шайка засыпалась. Боясь, что на допросах нас разоблачат, я подбил своих дружков бежать. Охраняли нас плохо, и на третью ночь мы все сбежали. Своих дружков я потерял при переходе демаркационной линии и больше не встречал их. В Аусбург я пришёл один.
В Аусбурге Толстых пробыл недолго, переехал в Ганновер, а оттуда через Гамбург вернулся в советскую зону. Несколько дней проживал в Шверине, а затем снова оказался в Берлине. О возвращении на Родину он уже больше не думал.
— Почему?
— Привык к вольной жизни...
В Берлине Толстых попытался разыскать кого-нибудь из старой шайки, но убедился, что она ликвидирована, и перешёл во французскую зону.
— Мне не понравилась обстановка в советской зоне... Немецкая полиция работала дружно с русской комендатурой, стало очень строго. Я попытался действовать в одиночку, но чуть не попался.
Во французской зоне, вооружившись двумя пистолетами, он вернулся к старой «профессии» — угону машин. Дважды ему это удалось, на третий раз его остановила немецкая полиция. Он не подчинился и попытался скрыться. Полиция начала преследование.
— Я их всех убрал... Потом меня окружили французские солдаты. Я сдался...
— Значит, вы совершили убийство?
— Я же стрелял в немцев...
— Стрелять в немцев надо было на войне.
...Французским военно-полевым судом Розенкранц-Толстых был приговорен к смертной казни.
— Я им так и не назвал свою фамилию... Мне не хотелось говорить им, кто я...
После суда Толстых бежал. Судя по материалам, присланным администрацией французской зоны оккупации, это был дерзкий побег.
В. С. Воинов рассказывал:
— После того как была установлена личность Толстых и раскрыты все его преступления, он повел себя откровенно, пытался шутить, называл себя партизаном: одиночкой. «Я бил немцев, — говорил он, — в их собственном доме». Я не могу забыть этого паренька... Экспансивный, немного артист, бесспорно неглупый, весьма сообразительный — какую бы он принес пользу людям, если бы его не исковеркала фашистская неволя.
Полиция французской зоны Берлина предприняла ряд настойчивых шагов, чтобы Толстых был передан им для приведения приговора в исполнение. Пришлось в это дело вмешаться коменданту Берлина, и после согласования в межсоюзной комендатуре Толстых судил советский военный трибунал. Трибунал, учитывая пережитое Толстых в неволе, то, что он фактически еще и не жил при Советской власти, его заверения искупить вину честным трудом, сохранил ему жизнь, приговорив к длительному тюремному заключению.
* * *
Обычно на работу я приходил намного раньше других работников аппарата прокуратуры. Мне нравилось, пока никого нет, заняться делами, обдумать, что предстоит сделать днем, в спокойной обстановке прочитать документы.
Секретарь прокуратуры старший лейтенант В. А. Сенник быстро приспособился к этой моей привычке и стал приходить еще раньше, правда не показываясь мне на глаза. Но когда мне что-нибудь требовалось, он был тут как тут.
В этот день я разбирал залежавшиеся бумаги, читал донесения, подписывал справки, заготавливал ответы на запросы. Из коридора донесся шум и топот. Я услышал голос В. А. Сенника:
— Я же вам сказал — приходите в девять.
— Но мы не можем, у нас срочное дело.
Я открыл дверь. В коридоре двое красноармейцев держали под дулами автоматов пожилого, облезлого, до крайности перепуганного немца.
Один из них доложил:
— Товарищ полковник, я узнал его...
— Кого?
— Германа, подлюгу Германа!
