Вообще-то она мне нравится. Она делает свое дело, насколько я знаю, уже много лет, а здесь это что-то да значит. И отчего-то я все время боюсь как-нибудь нечаянно ее обидеть, так ходят или стоят возле хрупкой стеклянной вещи, но хрупкой она, конечно, не была. Сама она при ребятах не курила, точно; забежит на минуту к себе и уж там смолит. Она очень разная; вот только что можно было видеть ее стремительной, с лицом, захмуренным в срочной заботе, и вдруг наткнешься, кажется, что на повороте того же коридора, где-нибудь в тупичке его — сидит в глубоком кресле, вся в нем утонув, как-нибудь наискосок, неловко, как брошенная туда в обмороке, с бессмысленно обомлелым лицом, не так усталая, как далекая от этой минуты. Но и здесь вдруг хрустнет пальцами, в пальцах, доставая себя…
— … В коридоре, в прихожей, в туалете грязь, я прихожу и первым делом берусь за тряпку, красный уголок никогда не закрывается, не дознаешься, у кого ключи, а дежурный — то ли он есть, то ли нет: вместо того чтобы вовремя накрывать на столы, он ходит за кастеляншей и требует какие-то скатерти. Вы же знаете, что стирать их у нас некому, прачка жалуется на плохую зарплату и ни за что не возьмется, затея эта на раз…
— Но без скатерти они не научатся чисто есть.
— Не совсем вас понимаю. У вас же одно с другим не вяжется: полы не мыты и вдруг — скатерти…
— Зато у него свой пол чистый…
Это бухгалтерша.
— Да, у меня пол чистый, — говорю я и смотрю ей в желтые глаза.
— Даже очень.
— А что, нет?
— Я и говорю: чистый. Ему пол девочки моют, он их заставляет.
Слышен тихий свист, потом цоканье. Это товарищ Мацаев, член инспекционной комиссии, благодушный на вид дядя с большущей круглой и какой-то несерьезной головой, но зато с такими внимательными глазами, что глядит он ими редко, будто экономит энергию внимания. Есть такие люди, — кажется, так всю жизнь и были членами какой-нибудь инспекционной комиссии, и человеческую речь они постепенно заменили выразительным уличающим взглядом, цоканьем, свистом и покачиванием головой.
— Так-так-так… — говорит он еще.
— Какие девочки? Гордей Гордеевич, она что говорит-то?
— Люся Кузовлева, Таня Парамонова, Вера Хрусталева… — спокойно перечисляет бухгалтерша. — В гости они к нему, видите ли, ходят.
— Да, в гости! А к вам вот не приходят. Хоть у вас и занавесочки и чашечки.
— При чем здесь занавесочки? Чашечки какие-то…
— Погоди, Вера Тарасовна… Мыли они тебе пол? — Это директор.
— Ну, мыли. А что?
— Продолжайте, Лидия Семеновна.
— Да, так вот… Нет, такого обстоятельства я не знала. Цинизм какой-то… Но главное, мне кажется, не грязь, даже не дисциплина… Вернее, отсутствие дисциплины…
Она надолго замолчала, вдруг опять у ш л а. Товарищ Мацаев наклонил к директору башку и сказал тихо-явственно, при этом его взгляд прошелся в опасной близости от моего виска, не в самый висок, а миллиметра два в сторону: «Видимо, вопрос надо ставить иначе: о праве…» Выставив так в скобках, он снова весь обратился во внимание.
А, подумаешь!.. Тыл у меня был прочный, до школы с моим черчением оставалась еще неделя — не пропаду. Против меня наискось через длинный стол сидела толстая воспитательница из четвертой группы Марь Санна, между нами стоял графин с холодным чаем, и я забавлялся, разглядывая ее лицо сквозь призму графина. Она отдыхала здесь от своих ребят, от жары и, кажется, немножко дремала. Сначала я разглядывал ее через пустое стекло, а потом наклонился к самому столу и посмотрел сквозь чай. Широкое доброе лицо ее сплющилось, а одно ухо отделилось. Тут я вдруг рассмеялся так, что чуть не бацнулся лбом об стол, я прямо корчился от смеха, полировка стола запотела на полметра вперед. Марь Санна испуганно посмотрела из-за графина.
— Если у Лидии Семеновны все, — сказал директор, — тогда я спрошу, зачем он снял на территории плакаты и щиты?
— У меня не все.
— Да, да, пожалуйста.
— Скажите, Борис Харитонович, вам у нас не нравится? Знаете, мне все время кажется, что вы проповедуете что-то вроде идеи антидетдома. Прямо какой-то дух разрушения… Поддерживаете связь с родителями, хотя это у нас не поощряется. Вы же не глупый, вы знаете, как это иногда травмирует детскую душу. У нас не запрещено поддерживать такую связь, мы разрешаем родителям посещение, но дело это тонкое…
— Да какое там тонкое!
— Ну знаете, я считала вас немножко за психолога….
