— Это дело не тонкое, а больное. Когда приезжает мать, мы все тут притворяемся, молчим или врем. Будто ничего не происходит. А на самом деле все воскресенье мы просто больны, весь детдом насквозь одна ложь, ложь… Это же жутко — не замечать этого. Конфеты, улыбки, слезы умиления, лобызания по кустам, маленькая бутылочка («Мишенька, я бутылочку взяла, ты не будешь ругаться?»), маленькие семейные идиллии, и: все — ложь! Шесть дней — ну это редко когда шесть — месяц! полгода, да год! — ребенок живет у нас в семье, худо ли, бедно, но в семье; вдруг из небытия является мамаша, и все летит к черту, к вечеру я делаюсь для маленького постыл, он видеть меня не хочет, два дня не разговаривает… И я сам себе задаю вопрос: кто я тут такой? Воспитатель? А ч-черт его знает… Делаю чего-то, зарплату вообще-то даже получаю… Два дня не разговаривает со мной, как с врагом, хотя я ему ничего плохого не сделал, у него в душе ад, я ищу его, зову… Вот, наконец, нашел — сидит за парниками в лопухах, смотрит оттуда сухими глазами, как зверек… Мать — это же так огромно…
— А что делать?
Ага, наконец-то и Николай Иванович вступил.
— А я знаю?!
— Но если вы не знаете, если я не знаю, если мы все не знаем, зачем тогда задавать такие вопросы? Надо дело делать. Вот американец, Поль Андерсен, штангист; помните, к нему у нас еще немножко насмешливо относились — циркач, мол. А он делал деньги, покупал дома и превращал их в приюты для бездомных сирот… Дело надо делать.
— Николай Иванович, это вы неудачно привели, — сказала Лидия Семеновна.
— Да, Николай, ты бы уж не спешил, — сказал директор. — У нас детдом — это не благотворительное мероприятие, не надо путать. Если б только так, тогда, конечно, просто: делай свое дело, и все. Ты представь себе: отец с матерью сына т о л ь к о кормят, т о л ь к о обувают — что получится?
— Кроме того, социальная грамотность — это еще и понимание задач в их движении во времени, — сказал я солидно. Мне надо было любой ценой перестать быть обороняющейся стороной, перейти в атаку и закрепиться, иначе они меня опрокинут еще раньше, чем перейдут к главному вопросу. — Вот вы, Гордей Гордеевич, сами же говорили, что после войны тут у вас была стопроцентная сиротность; какие тогда были проблемы? Да лишь бы обуть, одеть, накормить и дать трудовые навыки. Теперь по области в среднем сиротность — четыре процента… Сто и четыре! А проблемы? В том же соотношении, только наоборот… А работаем по старинке.
— Ну, брат, цифры врут, если им слишком доверять. После войны целая армия таких, каких мы нынче держим у себя, оставалась за стенами детдома — кто у таких родителей, каких мы сейчас мигом бы лишили родительских прав, кто у бабушки с дедушкой, кто вообще бог знает как.
— Ломать щиты и выбрасывать на свалку — это, по-вашему, новый метод? — вкрадчиво спросила Лидия Семеновна.
— Не знаю… Лидия Семеновна, ну… хорошо. Вот прямо у входа стоял щит — вы помните, что там было написано? Вы не обижайтесь, но ведь правда же — не помните? Хоть тыщу раз проходили мимо. Там ма-аленькими такими буковками на двух квадратных метрах было написано, что воспитаннику запрещено. Пунктик один разрешите процитировать. Даже не пунктик, а под-параграф-чик. «Ширина брюк не уже восемнадцати сантиметров». В масштабах подростка эпоха узких брюк — это меловой период, да я сам не помню… Даже если бы не этот казус, все равно бы выкинул.
— Все равно бы?
— Масляной краской по железу — раз и навсегда… Раз и навсегда!..
— Вам, наверное, надо понять, что воспитательство — это прежде всего терпение. Бывают, конечно, и упущения… Но у вас этого качества — может, по молодости — не хватает. Вы все как будто рубежи какие-то берете. А какие уж тут рубежи, господи…
— Не будем отвлекаться, — кротко сказал инспектор Мацаев. — Вопрос, как мне кажется, стоит уже несколько иначе… Оставим пока в стороне рассуждения. Кстати, прежде чем перейти наконец к делу, то есть о скрытии взятия Елуниным своего сына, хочу тоже спросить: Борис Харитонович, почему они у вас бегают босиком?
— Босиком лучше.
— Не понял.
— Я сказал: босиком лучше!
— Я слышу, слышу, не обязательно так громко.
— Я сам босиком хожу. Жарко. И считаю, что так здоровее. Да и обувь на них горит.
— Не думаете ли вы, что государству жалко для них обуви?
— Да я бы вообще запретил давать столько всего. Вон Гордей Гордеевич говорит, раньше сами половину вещей производили, а теперь дают все готовое. У вещи бывает цена — и бывает цена… На третий день, бывает, у него подошва уже летит, а ему что, ему ж новые дадут.
— Ну, с этим, я думаю, проблемы нет. Босиком ходите сами, а им — запретить. Могут пойти разговоры. Гордей Гордеевич, прошу.
