Давление в краскопульте было все время хорошее, жиклер иногда немного засорялся — брызгало в неожиданную сторону или начинало просто капать, и Дима работал без маски, чтоб не отвлекаться. Один раз старый рыхлый Орешников, который входил в комиссию по безопаске, погрозил ему издали кулаком, но Дима только сверкнул на него зубами. Еще отвлекали: какой-то старик породистого вида, с брюшком, раздвинувшим в стороны ремни подтяжек, показался в проломе стены, поймал взгляд Димы и постучал пальцем по пластмассовой канистре. Кажется, раз Дима уже отливал ему олифы — тут недалеко за пустырем с неистребимой свалкой строились дачки, — но сейчас он покачал головой. Породистый как-то облегченно тотчас согласился и отошел.
Раньше во время работы он думал о контейнерах, которые красил, представлял себе, в каких краях они побывали, что возили, — теперь нет. На ремонтный контейнеры поступали разбитые, перекореженные, исцарапанные, пропоротые; вот дай ему специально изувечить так новенький контейнер — он бы не смог. Он и сейчас еще ходил смотреть, какие они поступают на конвейер. В ремонтной все было внушительно, начиная с ворот, створки которых двое раздвигали по утрам; и лязг металла, когда выпрямляли каркасы, вспышки электросварки, и автокары, толчками пробирающиеся по цеху… На другом дворе по ту сторону цеха, куда сворачивала от станции железнодорожная ветка, стоял целый городок поступивших на ремонт контейнеров; там были настоящие улицы, переулки и тупички, в которых можно было заблудиться. Рядом с работой у Димы стоял один малогабаритный контейнер, железный, в нем он хранил чистую одежду, а на ночь запирал спецовку, краскопульт, банки с краской и олифу.
Еще отвлекали: пришли Славка и Володя Резаный, оба из деревообрабатывающего цеха, белобровые от древесной пыли, намекали на троих, но он не дался. Где-то ходил Гоношенков, где-то Орешников — да вы что? У вас простой, ну и пейте у себя, при своем начальстве. Ушли. Не обиделись, но потускнели как-то.
Не забыть бы перед двумя последними некрашеными контейнерами сбегать узнать, скоро ли будет следующая партия. Если скоро, то покраску надо слегка попридержать, а то привалят еще. Там тоже своя забота: смотрят на крановщиков, как те успевают с транспортировкой покрашенных. Не успевают — так ремонтникам загромождать двор не с руки. Он сбегал и узнал: ремонтники с новой партией еще не чесались — получалось ладно. Пока ему еще везло во всем. Не лишне было и пробежаться по цеху — Гоношенков мог увидеть его озабоченное лицо. Он тут как раз стоял со сбойщиком, в тесноте между конвейером и автопогрузчиком, положив руку на плечо сбойщику, кричал тому что-то на ухо. Сильно кругом гремело. Дима схватил пустую банку, сделал крюк и в своей заляпанной робе стал протискиваться между сбойщиком в спецовке и Гоношенковым во всем чистеньком…
Так что два последних контейнера Дима красил уже не торопясь. Вчерашние подсохшие ждали окончательной операции, он и не надеялся взяться за них сегодня, но до четырех оставалось еще время — принялся по трафарету наводить на них номера. Это была приятная работа: мерзкая гриппозная пыль, из-за которой тяжелела голова, рассеивалась, пистолет не скользил в руках мокрым обмылком, люди не обходили далеко стороной, белила после олифы ничем не пахли и уже тем успокаивали нервы, и контейнеры с белыми по красному номерами, штампами и датой выглядели теперь совсем с иголочки. Сколько рук прикасалось тут к каждому сантиметру, сколько молотков, электропил, электродов, рубанков и опять молотков, а твое прикосновение — все ж таки последнее.
Ну вот — все…
Теперь, если бы не уходить, наступили б самые лучшие минуты. На дню, может быть, и самые лучшие. Из-за получаса этого до гудка и любил Дима свою грязную работу. Ворота бы, главные, со стороны депо, растворились от толчка, и, пятясь, подскользнул бы к нему сюда порожний состав, и машинист издалека, из окошечка своего, ловил бы взмах его руки. И рабочие из ремонтного, слесарного и деревообрабатывающего цехов по пути в душевую задерживались бы и смотрели… Потом он в числе последних спешил бы туда. А мог бы и не спешить — все равно лучшее место в душевой оставили бы ему…
В просторной душевой, еще не нагретой многолюдным мытьем, он пустил горячую воду, самую горячую, и минуту, две минуты стоял под струей, бессмысленно радостный. Самая эта радость, когда бессмысленна. Пар намочил кафель стен, согрел цементный пол и затуманил окна. Вода и мыло плохо брали сурик, но у него тут припасена была бутылочка с керосином; отмыв руки, он набрал в горсть керосин и плеснул в лицо, теперь — мылом, мылом!
Еще отхаркивалось красным, но как будто и дышалось уже легче.
Он надел вельветовые, протертые на коленях штаны, замшевую заношенную куртку и, дуя на расческу, причесался перед зеркалом. То ли это после мытья, то ли зеркало, попорченное сыростью, врало, но сморщил он лицо и расправил — лицо сделалось немного другим. «Гоношенков? Знаю. А что?» — такое было лицо.
